Home
The Rime of the Ancient Mariner
 
 [Most Recent Entries] [Calendar View] [Friends]

Below are the 5 most recent journal entries recorded in Cтарый Моряк's LiveJournal:

    Friday, August 26th, 2005
    3:14 am
    THE RIME OF THE ANCIENT MARINER
       ТРИ ПЕРЕВОДА БАЛЛАДЫ СЭМЮЭЛЯ ТЭЙЛОРА КОЛЬРИДЖА

       ПОЭМА О СТАРОМ МОРЯКЕ  (Н. ГУМИЛЕВ)
       СКАЗАНИЕ О СТАРОМ МОРЕХОДЕ  (В. ЛЕВИК)
       БАЛЛАДА О СТАРОМ МОРЯКЕ  (И. МЕЛАМЕД)

       «THE RIME OF THE ANCIENT MARINER» выдающегося английского поэта-романтика, представителя так называемой «озёрной школы» СЭМЮЭЛЯ ТЭЙЛОРА КОЛЬРИДЖА – одно из самых знаменитых произведений мировой поэзии. Оно переводилась неоднократно. Два хрестоматийных перевода принадлежат Николаю Гумилеву и Вильгельму Левику. Это переводы канонической редакции, местами существенно отличающейся от первоначальной. Современный поэт Игорь Меламед перевел раннюю версию произведения с несколько более архаичным написанием заглавия («The Rime of the Ancyent Marinere»), опубликованную в совместной книге С.-Т. Кольриджа и У. Вордсворта «Лирические баллады» 1798 года. Из первой редакции Кольридж впоследствии выбросил десяток строф и целый ряд сочинил заново.

       Ниже публикуется канонический оригинал баллады. Вслед за нею следуют переводы Н. Гумилева и В. Левика. После чего воспроизводится первоначальная версия баллады в редакции 1798 года и перевод И. Меламеда, ей соответствующий.

       Тексты переводов взяты из следующих источников:

       1. С.-Т. Кольридж Стихи, М., Наука, «Литературные памятники», 1974 (перевод Н. Гумилева).

       2. Вильгельм Левик Избранные переводы в двух томах, том 2, М., «Худ. лит.», 1977 (последняя редакция перевода В. Левика).

       3. Журнал «СЛОВО / WORD», Нью-Йорк, № 46, 2005 (перевод И. Меламеда, с учетом позднейшей правки).


                   THE RIME OF ANCIENT MARINER
                                                                                   IN SEVEN PARTS

    Facile credo, plures esse Naturas invisibiles quam visibiles in rerum universitate. Sed horum omnium familiam quis nobis enarrabit? et gradus et cognationes et discrimina et singulorum munera? Quid agunt? quae loca habitant? Harum rerum notitiam semper ambivit ingenium humanum, nunquam attigit. Juvat, interea, non diffiteor, quandoque in animo, tanquam in tabulâ, majoris et melioris mundi imaginem contemplari: ne mens assuefacta hodiernae vitae minutiis se contrahat nimis, et tota subsidat in pusillas cogitationes. Sed veritati interea invigilandum est, modusque servandus, ut certa ab incertis, diem a nocte, distinguamus. – T. Burnet, Archaeol. Phil., p. 68 (slightly edited by Coleridge).

    I can easily believe, that there are more invisible than visible Beings in the universe. But who shall describe for us their families? and their ranks and relationships and distinguishing features and functions? What they do? where they live? The human mind has always circled around a knowledge of these things, never attaining it. I do not doubt, however, that it is sometimes beneficial to contemplate, in thought, as in a Picture, the image of a greater and better world; lest the intellect, habituated to the trivia of daily life, may contract itself too much, and wholly sink into trifles. But at the same time we must be vigilant for truth, and maintain proportion, that we may distinguish certain from uncertain, day from night. T. Burnet, Archaeol. Phil. p. 68 (1692)

                                                          ARGUMENT
    How a Ship having passed the Line was driven by storms to the cold Country towards the South Pole; and how from thence she made her course to the tropical Latitude of the Great Pacific Ocean; and of the strange things that befell; and in what manner the Ancyent Marinere came back to his own Country.


                  Part I

    It is an ancient Mariner,
    And he stoppeth one of three.
    `By thy long grey beard and glittering eye,
    Now wherefore stopp'st thou me?

    The bridegroom's doors are opened wide,
    And I am next of kin;
    The guests are met, the feast is set:
    Mayst hear the merry din.'

    He holds him with his skinny hand,
    "There was a ship," quoth he.
    `Hold off! unhand me, grey-beard loon!'
    Eftsoons his hand dropped he.

    He holds him with his glittering eye –
    The Wedding-Guest stood still,
    And listens like a three years' child:
    The Mariner hath his will.

    The Wedding-Guest sat on a stone:
    He cannot choose but hear;
    And thus spake on that ancient man,
    The bright-eyed Mariner.

    "The ship was cheered, the harbour cleared,
    Merrily did we drop
    Below the kirk, below the hill,
    Below the lighthouse top.

    The sun came up upon the left,
    Out of the sea came he!
    And he shone bright, and on the right
    Went down into the sea.

    Higher and higher every day,
    Till over the mast at noon –"
    The Wedding-Guest here beat his breast,
    For he heard the loud bassoon.

    The bride hath paced into the hall,
    Red as a rose is she;
    Nodding their heads before her goes
    The merry minstrelsy.

    The Wedding-Guest he beat his breast,
    Yet he cannot choose but hear;
    And thus spake on that ancient man,
    The bright-eyed Mariner.

    "And now the storm-blast came, and he
    Was tyrannous and strong:
    He struck with his o'ertaking wings,
    And chased us south along.

    With sloping masts and dipping prow,
    As who pursued with yell and blow
    Still treads the shadow of his foe,
    And foward bends his head,
    The ship drove fast, loud roared the blast,
    And southward aye we fled.

    And now there came both mist and snow,
    And it grew wondrous cold:
    And ice, mast-high, came floating by,
    As green as emerald.

    And through the drifts the snowy clifts
    Did send a dismal sheen:
    Nor shapes of men nor beasts we ken –
    The ice was all between.

    The ice was here, the ice was there,
    The ice was all around:
    It cracked and growled, and roared and howled,
    Like noises in a swound!

    At length did cross an Albatross,
    Thorough the fog it came;
    As it had been a Christian soul,
    We hailed it in God's name.

    It ate the food it ne'er had eat,
    And round and round it flew.
    The ice did split with a thunder-fit;
    The helmsman steered us through!

    And a good south wind sprung up behind;
    The Albatross did follow,
    And every day, for food or play,
    Came to the mariner's hollo!

    In mist or cloud, on mast or shroud,
    It perched for vespers nine;
    Whiles all the night, through fog-smoke white,
    Glimmered the white moonshine."

    `God save thee, ancient Mariner,
    From the fiends that plague thee thus! –
    Why look'st thou so?' – "With my crossbow
    I shot the Albatross."


                    Part II

    "The sun now rose upon the right:
    Out of the sea came he,
    Still hid in mist, and on the left
    Went down into the sea.

    And the good south wind still blew behind,
    But no sweet bird did follow,
    Nor any day for food or play
    Came to the mariners' hollo!

    And I had done a hellish thing,
    And it would work 'em woe:
    For all averred, I had killed the bird
    That made the breeze to blow.
    Ah wretch! said they, the bird to slay,
    That made the breeze to blow!

    Nor dim nor red, like God's own head,
    The glorious sun uprist:
    Then all averred, I had killed the bird
    That brought the fog and mist.
    'Twas right, said they, such birds to slay,
    That bring the fog and mist.

    The fair breeze blew, the white foam flew,
    The furrow followed free;
    We were the first that ever burst
    Into that silent sea.

    Down dropped the breeze, the sails dropped down,
    'Twas sad as sad could be;
    And we did speak only to break
    The silence of the sea!

    All in a hot and copper sky,
    The bloody sun, at noon,
    Right up above the mast did stand,
    No bigger than the moon.

    Day after day, day after day,
    We stuck, nor breath nor motion;
    As idle as a painted ship
    Upon a painted ocean.

    Water, water, every where,
    And all the boards did shrink;
    Water, water, every where,
    Nor any drop to drink.

    The very deep did rot: O Christ!
    That ever this should be!
    Yea, slimy things did crawl with legs
    Upon the slimy sea.

    About, about, in reel and rout
    The death-fires danced at night;
    The water, like a witch's oils,
    Burnt green, and blue, and white.

    And some in dreams assured were
    Of the Spirit that plagued us so;
    Nine fathom deep he had followed us
    From the land of mist and snow.

    And every tongue, through utter drought,
    Was withered at the root;
    We could not speak, no more than if
    We had been choked with soot.

    Ah! well-a-day! what evil looks
    Had I from old and young!
    Instead of the cross, the Albatross
    About my neck was hung."


                    Part III

    "There passed a weary time. Each throat
    Was parched, and glazed each eye.
    A weary time! a weary time!
    How glazed each weary eye –
    When looking westward, I beheld
    A something in the sky.

    At first it seemed a little speck,
    And then it seemed a mist;
    It moved and moved, and took at last
    A certain shape, I wist.

    A speck, a mist, a shape, I wist!
    And still it neared and neared:
    As if it dodged a water-sprite,
    It plunged and tacked and veered.

    With throats unslaked, with black lips baked,
    We could nor laugh nor wail;
    Through utter drought all dumb we stood!
    I bit my arm, I sucked the blood,
    And cried, A sail! a sail!

    With throats unslaked, with black lips baked,
    Agape they heard me call:
    Gramercy! they for joy did grin,
    And all at once their breath drew in,
    As they were drinking all.

    See! see! (I cried) she tacks no more!
    Hither to work us weal;
    Without a breeze, without a tide,
    She steadies with upright keel!

    The western wave was all a-flame,
    The day was well nigh done!
    Almost upon the western wave
    Rested the broad bright sun;
    When that strange shape drove suddenly
    Betwixt us and the sun.

    And straight the sun was flecked with bars,
    (Heaven's Mother send us grace!)
    As if through a dungeon-grate he peered
    With broad and burning face.

    Alas! (thought I, and my heart beat loud)
    How fast she nears and nears!
    Are those her sails that glance in the sun,
    Like restless gossameres?

    Are those her ribs through which the sun
    Did peer, as through a grate?
    And is that Woman all her crew?
    Is that a Death? and are there two?
    Is Death that Woman's mate?

    Her lips were red, her looks were free,
    Her locks were yellow as gold:
    Her skin was as white as leprosy,
    The Nightmare Life-in-Death was she,
    Who thicks man's blood with cold.

    The naked hulk alongside came,
    And the twain were casting dice;
    `The game is done! I've won! I've won!'
    Quoth she, and whistles thrice.

    The sun's rim dips; the stars rush out:
    At one stride comes the dark;
    With far-heard whisper o'er the sea,
    Off shot the spectre-bark.

    We listened and looked sideways up!
    Fear at my heart, as at a cup,
    My life-blood seemed to sip!
    The stars were dim, and thick the night,
    The steersman's face by his lamp gleamed white;
    From the sails the dew did drip –
    Till clomb above the eastern bar
    The horned moon, with one bright star
    Within the nether tip.

    One after one, by the star-dogged moon,
    Too quick for groan or sigh,
    Each turned his face with a ghastly pang,
    And cursed me with his eye.

    Four times fifty living men,
    (And I heard nor sigh nor groan)
    With heavy thump, a lifeless lump,
    They dropped down one by one.

    The souls did from their bodies fly, –
    They fled to bliss or woe!
    And every soul it passed me by,
    Like the whizz of my crossbow!"


                    Part IV

    `I fear thee, ancient Mariner!
    I fear thy skinny hand!
    And thou art long, and lank, and brown,
    As is the ribbed sea-sand.

    I fear thee and thy glittering eye,
    And thy skinny hand, so brown.' –
    "Fear not, fear not, thou Wedding-Guest!
    This body dropped not down.

    Alone, alone, all, all alone,
    Alone on a wide wide sea!
    And never a saint took pity on
    My soul in agony.

    The many men, so beautiful!
    And they all dead did lie;
    And a thousand thousand slimy things
    Lived on; and so did I.

    I looked upon the rotting sea,
    And drew my eyes away;
    I looked upon the rotting deck,
    And there the dead men lay.

    I looked to heaven, and tried to pray;
    But or ever a prayer had gusht,
    A wicked whisper came and made
    My heart as dry as dust.

    I closed my lids, and kept them close,
    And the balls like pulses beat;
    Forthe sky and the sea, and the sea and the sky,
    Lay like a load on my weary eye,
    And the dead were at my feet.

    The cold sweat melted from their limbs,
    Nor rot nor reek did they:
    The look with which they looked on me
    Had never passed away.

    An orphan's curse would drag to hell
    A spirit from on high;
    But oh! more horrible than that
    Is the curse in a dead man's eye!
    Seven days, seven nights, I saw that curse,
    And yet I could not die.

    The moving moon went up the sky,
    And no where did abide:
    Softly she was going up,
    And a star or two beside –

    Her beams bemocked the sultry main,
    Like April hoar-frost spread;
    But where the ship's huge shadow lay,
    The charmed water burnt alway
    A still and awful red.

    Beyond the shadow of the ship
    I watched the water-snakes:
    They moved in tracks of shining white,
    And when they reared, the elfish light
    Fell off in hoary flakes.

    Within the shadow of the ship
    I watched their rich attire:
    Blue, glossy green, and velvet black,
    They coiled and swam; and every track
    Was a flash of golden fire.

    O happy living things! no tongue
    Their beauty might declare:
    A spring of love gushed from my heart,
    And I blessed them unaware:
    Sure my kind saint took pity on me,
    And I blessed them unaware.

    The selfsame moment I could pray;
    And from my neck so free
    The Albatross fell off, and sank
    Like lead into the sea."


                    Part V

    "Oh sleep! it is a gentle thing,
    Beloved from pole to pole!
    To Mary Queen the praise be given!
    She sent the gentle sleep from heaven,
    That slid into my soul.

    The silly buckets on the deck,
    That had so long remained,
    I dreamt that they were filled with dew;
    And when I awoke, it rained.

    My lips were wet, my throat was cold,
    My garments all were dank;
    Sure I had drunken in my dreams,
    And still my body drank.

    I moved, and could not feel my limbs:
    I was so light – almost
    I thought that I had died in sleep,
    And was a blessed ghost.

    And soon I heard a roaring wind:
    It did not come anear;
    But with its sound it shook the sails,
    That were so thin and sere.

    The upper air burst into life!
    And a hundred fire-flags sheen,
    To and fro they were hurried about!
    And to and fro, and in and out,
    The wan stars danced between.

    And the coming wind did roar more loud,
    And the sails did sigh like sedge;
    And the rain poured down from one black cloud;
    The moon was at its edge.

    The thick black cloud was cleft, and still
    The moon was at its side:
    Like waters shot from some high crag,
    The lightning fell with never a jag,
    A river steep and wide.

    The loud wind never reached the ship,
    Yet now the ship moved on!
    Beneath the lightning and the moon
    The dead men gave a groan.

    They groaned, they stirred, they all uprose,
    Nor spake, nor moved their eyes;
    It had been strange, even in a dream,
    To have seen those dead men rise.

    The helmsman steered, the ship moved on;
    Yet never a breeze up blew;
    The mariners all 'gan work the ropes,
    Where they were wont to do;
    They raised their limbs like lifeless tools –
    We were a ghastly crew.

    The body of my brother's son
    Stood by me, knee to knee:
    The body and I pulled at one rope,
    But he said nought to me."

    `I fear thee, ancient Mariner!'
    "Be calm, thou Wedding-Guest!
    'Twas not those souls that fled in pain,
    Which to their corses came again,
    But a troop of spirits blest:

    For when it dawned – they dropped their arms,
    And clustered round the mast;
    Sweet sounds rose slowly through their mouths,
    And from their bodies passed.

    Around, around, flew each sweet sound,
    Then darted to the sun;
    Slowly the sounds came back again,
    Now mixed, now one by one.

    Sometimes a-dropping from the sky
    I heard the skylark sing;
    Sometimes all little birds that are,
    How they seemed to fill the sea and air
    With their sweet jargoning!

    And now 'twas like all instruments,
    Now like a lonely flute;
    And now it is an angel's song,
    That makes the heavens be mute.

    It ceased; yet still the sails made on
    A pleasant noise till noon,
    A noise like of a hidden brook
    In the leafy month of June,
    That to the sleeping woods all night
    Singeth a quiet tune.

    Till noon we quietly sailed on,
    Yet never a breeze did breathe;
    Slowly and smoothly went the ship,
    Moved onward from beneath.

    Under the keel nine fathom deep,
    From the land of mist and snow,
    The spirit slid: and it was he
    That made the ship to go.
    The sails at noon left off their tune,
    And the ship stood still also.

    The sun, right up above the mast,
    Had fixed her to the ocean:
    But in a minute she 'gan stir,
    With a short uneasy motion –
    Backwards and forwards half her length
    With a short uneasy motion.

    Then like a pawing horse let go,
    She made a sudden bound:
    It flung the blood into my head,
    And I fell down in a swound.

    How long in that same fit I lay,
    I have not to declare;
    But ere my living life returned,
    I heard and in my soul discerned
    Two voices in the air.

    `Is it he?' quoth one, `Is this the man?
    By him who died on cross,
    With his cruel bow he laid full low
    The harmless Albatross.

    The spirit who bideth by himself
    In the land of mist and snow,
    He loved the bird that loved the man
    Who shot him with his bow.'

    The other was a softer voice,
    As soft as honey-dew:
    Quoth he, `The man hath penance done,
    And penance more will do.'


                    Part VI

                 First Voice

    But tell me, tell me! speak again,
    Thy soft response renewing –
    What makes that ship drive on so fast?
    What is the ocean doing?

                 Second Voice

    Still as a slave before his lord,
    The ocean hath no blast;
    His great bright eye most silently
    Up to the moon is cast –

    If he may know which way to go;
    For she guides him smooth or grim.
    See, brother, see! how graciously
    She looketh down on him.

                 First Voice

    But why drives on that ship so fast,
    Without or wave or wind?

                 Second Voice

    The air is cut away before,
    And closes from behind.

    Fly, brother, fly! more high, more high!
    Or we shall be belated:
    For slow and slow that ship will go,
    When the Mariner's trance is abated.

    "I woke, and we were sailing on
    As in a gentle weather:
    'Twas night, calm night, the moon was high;
    The dead men stood together.

    All stood together on the deck,
    For a charnel-dungeon fitter:
    All fixed on me their stony eyes,
    That in the moon did glitter.

    The pang, the curse, with which they died,
    Had never passed away:
    I could not draw my eyes from theirs,
    Nor turn them up to pray.

    And now this spell was snapped: once more
    I viewed the ocean green,
    And looked far forth, yet little saw
    Of what had else been seen –

    Like one that on a lonesome road
    Doth walk in fear and dread,
    And having once turned round walks on,
    And turns no more his head;
    Because he knows a frightful fiend
    Doth close behind him tread.

    But soon there breathed a wind on me,
    Nor sound nor motion made:
    Its path was not upon the sea,
    In ripple or in shade.

    It raised my hair, it fanned my cheek
    Like a meadow-gale of spring –
    It mingled strangely with my fears,
    Yet it felt like a welcoming.

    Swiftly, swiftly flew the ship,
    Yet she sailed softly too:
    Sweetly, sweetly blew the breeze –
    On me alone it blew.

    Oh! dream of joy! is this indeed
    The lighthouse top I see?
    Is this the hill? is this the kirk?
    Is this mine own country?

    We drifted o'er the harbour-bar,
    And I with sobs did pray –
    O let me be awake, my God!
    Or let me sleep alway.

    The harbour-bay was clear as glass,
    So smoothly it was strewn!
    And on the bay the moonlight lay,
    And the shadow of the moon.

    The rock shone bright, the kirk no less,
    That stands above the rock:
    The moonlight steeped in silentness
    The steady weathercock.

    And the bay was white with silent light,
    Till rising from the same,
    Full many shapes, that shadows were,
    In crimson colours came.

    A little distance from the prow
    Those crimson shadows were:
    I turned my eyes upon the deck –
    Oh, Christ! what saw I there!

    Each corse lay flat, lifeless and flat,
    And, by the holy rood!
    A man all light, a seraph-man,
    On every corse there stood.

    This seraph-band, each waved his hand:
    It was a heavenly sight!
    They stood as signals to the land,
    Each one a lovely light;

    This seraph-band, each waved his hand,
    No voice did they impart –
    No voice; but oh! the silence sank
    Like music on my heart.

    But soon I heard the dash of oars,
    I heard the Pilot's cheer;
    My head was turned perforce away,
    And I saw a boat appear.

    The Pilot and the Pilot's boy,
    I heard them coming fast:
    Dear Lord in heaven! it was a joy
    The dead men could not blast.

    I saw a third – I heard his voice:
    It is the Hermit good!
    He singeth loud his godly hymns
    That he makes in the wood.
    He'll shrieve my soul, he'll wash away
    The Albatross's blood."


                    Part VII

    "This Hermit good lives in that wood
    Which slopes down to the sea.
    How loudly his sweet voice he rears!
    He loves to talk with marineers
    That come from a far country.

    He kneels at morn, and noon, and eve –
    He hath a cushion plump:
    It is the moss that wholly hides
    The rotted old oak-stump.

    The skiff-boat neared: I heard them talk,
    `Why, this is strange, I trow!
    Where are those lights so many and fair,
    That signal made but now?'

    `Strange, by my faith!' the Hermit said –
    `And they answered not our cheer!
    The planks looked warped! and see those sails,
    How thin they are and sere!
    I never saw aught like to them,
    Unless perchance it were

    Brown skeletons of leaves that lag
    My forest-brook along;
    When the ivy-tod is heavy with snow,
    And the owlet whoops to the wolf below,
    That eats the she-wolf's young.'

    `Dear Lord! it hath a fiendish look –
    (The Pilot made reply)
    I am afeared' –`Push on, push on!'
    Said the Hermit cheerily.

    The boat came closer to the ship,
    But I nor spake nor stirred;
    The boat came close beneath the ship,
    And straight a sound was heard.

    Under the water it rumbled on,
    Still louder and more dread:
    It reached the ship, it split the bay;
    The ship went down like lead.

    Stunned by that loud and dreadful sound,
    Which sky and ocean smote,
    Like one that hath been seven days drowned
    My body lay afloat;
    But swift as dreams, myself I found
    Within the Pilot's boat.

    Upon the whirl where sank the ship
    The boat spun round and round;
    And all was still, save that the hill
    Was telling of the sound.

    I moved my lips – the Pilot shrieked
    And fell down in a fit;
    The holy Hermit raised his eyes,
    And prayed where he did sit.

    I took the oars: the Pilot's boy,
    Who now doth crazy go,
    Laughed loud and long, and all the while
    His eyes went to and fro.
    `Ha! ha!' quoth he, `full plain I see,
    The Devil knows how to row.'

    And now, all in my own country,
    I stood on the firm land!
    The Hermit stepped forth from the boat,
    And scarcely he could stand.

    O shrieve me, shrieve me, holy man!
    The Hermit crossed his brow.
    `Say quick,' quoth he `I bid thee say –
    What manner of man art thou?'

    Forthwith this frame of mine was wrenched
    With a woeful agony,
    Which forced me to begin my tale;
    And then it left me free.

    Since then, at an uncertain hour,
    That agony returns;
    And till my ghastly tale is told,
    This heart within me burns.

    I pass, like night, from land to land;
    I have strange power of speech;
    That moment that his face I see,
    I know the man that must hear me:
    To him my tale I teach.

    What loud uproar bursts from that door!
    The wedding-guests are there:
    But in the garden-bower the bride
    And bride-maids singing are;
    And hark the little vesper bell,
    Which biddeth me to prayer!

    O Wedding-Guest! this soul hath been
    Alone on a wide wide sea:
    So lonely 'twas, that God himself
    Scarce seemed there to be.

    O sweeter than the marriage-feast,
    'Tis sweeter far to me,
    To walk together to the kirk
    With a goodly company! –

    To walk together to the kirk,
    And all together pray,
    While each to his great Father bends,
    Old men, and babes, and loving friends,
    And youths and maidens gay!

    Farewell, farewell! but this I tell
    To thee, thou Wedding-Guest!
    He prayeth well, who loveth well
    Both man and bird and beast.

    He prayeth best, who loveth best
    All things both great and small;
    For the dear God who loveth us,
    He made and loveth all."

    The Mariner, whose eye is bright,
    Whose beard with age is hoar,
    Is gone; and now the Wedding-Guest
    Turned from the bridegroom's door.

    He went like one that hath been stunned,
    And is of sense forlorn:
    A sadder and a wiser man
    He rose the morrow morn.



    3:07 am
    ПОЭМА О СТАРОМ МОРЯКЕ

       перевод
       НИКОЛАЯ ГУМИЛЕВА

            в семи частях


              Часть первая

    Старик Моряк, он одного
    Из трех сдержал рукой.
    «Что хочешь ты, с огнем в глазах,
    С седою бородой?

    Открыты двери жениха,
    И родственник мне он;
    Уж есть народ, уж пир идет,
    Веселый слышен звон».

    Но держит все его старик:
    «Постой, корабль там был...»
    «Пусти, седобородый лжец».
    Старик его пустил.

    Вперил в него горящий взор.
    Гость – дальше ни на шаг,
    Ему внимает, как дитя,
    Им овладел Моряк.

    Присел на камень Брачный Гость
    И головой поник;
    И начал с пламенем в глазах
    Рассказывать старик.

    «Корабль плывет, толпа кричит,
    Оставить рады мы
    И церковь, и родимый дом,
    Зеленые холмы.

    Вот солнце слева из волны
    Восходит в вышину,
    Горит и с правой стороны
    Спускается в волну.

    Все выше, выше с каждым днем
    Над мачтою плывет...»
    Тут Гость себя ударил в грудь,
    Он услыхал фагот.

    Уже вошла невеста в зал,
    И роз она милей,
    И головы веселый хор
    Склоняет перед ней.

    И Гость себя ударил в грудь,
    Но дальше ни на шаг.
    И так же, с пламенем в глазах,
    Рассказывал Моряк.

    «Но вот настиг нас шторм, он был
    Властителен и зол,
    Он ветры встречные крутил
    И к югу нас повел.

    Без мачты, под водою нос,
    Как бы спасаясь от угроз
    За ним спешащего врага,
    Подпрыгивая вдруг,
    Корабль летел, а гром гремел,
    И плыли мы на юг.

    И встретил нас туман и снег
    И злые холода,
    Как изумруд, на нас плывут
    Кругом громады льда.

    Меж снежных трещин иногда
    Угрюмый свет блеснет:
    Ни человека, ни зверей, –
    Повсюду только лед.

    Отсюда лед, оттуда лед,
    Вверху и в глубине,
    Трещит, ломается, гремит,
    Как звуки в тяжком сне.

    И напоследок Альбатрос
    К нам прилетел из тьмы;
    Как, если б был он человек,
    С ним обходились мы.

    Он пищу брал у нас из рук.
    Кружил над головой.
    И с громом треснул лед, и вот
    Нас вывел рулевой.

    И добрый южный ветр нас мчал,
    Был с нами Альбатрос,
    Он поиграть, поесть слетал
    На корабельный нос.

    В сырой туман на мачте он
    Спал девять вечеров,
    И белый месяц нам сиял
    Из белых облаков».

    – Господь с тобой, Моряк седой,
    Дрожишь ты, как в мороз!
    Как смотришь ты? – «Моей стрелой
    Убит был Альбатрос».


              Часть вторая

    «Вот солнце справа из волны
    Восходит в вышину
    Во мгле, и с левой стороны
    Уходит в глубину.

    И добрый южный ветр нас мчит,
    Но умер Альбатрос,
    Он не летит играть иль есть
    На корабельный нос.

    Я дело адское свершил,
    То было дело зла.
    Я слышал: «птицу ты убил,
    Что ветер принесла;
    Несчастный, птицу ты убил,
    Что ветер принесла».

    Когда же солнечным лучом
    Зажегся океан,
    Я слышал: «птицу ты убил,
    Пославшую туман,
    Ты прав был, птицу умертвив,
    Пославшую туман».

    Белеет пена, дует ветр,
    За нами рябь растет;
    Вошли мы первыми в простор
    Тех молчаливых вод.

    Стих ветр, и парус наш повис,
    И горе к нам идет,
    Лишь голос наш звучит в тиши
    Тех молчаливых вод.

    В горячих, медных небесах
    Полдневною порой
    Над мачтой Солнце, точно кровь,
    С Луну величиной.

    За днями дни, за днями дни
    Мы ждем, корабль наш спит,
    Как в нарисованной воде,
    Рисованный стоит.

    Вода, вода, одна вода.
    Но чан лежит вверх дном;
    Вода, вода, одна вода,
    Мы ничего не пьем.

    Как пахнет гнилью – о, Христос! –
    Как пахнет от волны,
    И твари слизкие ползут
    Из вязкой глубины.

    В ночи сплетают хоровод
    Блудящие огни.
    Как свечи ведьмы, зелены,
    Красны, белы они.

    И многим снился страшный дух,
    Для нас страшней чумы,
    Он плыл за нами под водой
    Из стран снегов и тьмы.

    В гортани каждого из нас
    Засох язык, и вот,
    Молчали мы, как будто все
    Набили сажей рот.

    Со злобой глядя на меня,
    И стар и млад бродил;
    И мне на шею Альбатрос
    Повешен ими был».


              Часть третья

    «Так скучно дни идут. У всех
    Стеклянный блеск в глазах.
    Как скучно нам! Как скучно нам!
    Как страшен блеск в глазах!
    Смотрю вперед, и что-то вдруг
    Мелькнуло в небесах.

    Сперва, как легкое пятно,
    И как туман потом;
    Плывет, плывет и, наконец
    Явилось кораблем.

    Пятно – туман – корабль вдали,
    И все плывет, плывет:
    Как бы по воле духа вод
    То прыгнет, то нырнет.

    С засохшим черным языком
    Кричать мы не могли;
    Тогда я руку прокусил,
    Напился крови и завыл:
    – Корабль, корабль вдали!

    С засохшим, черным языком,
    В движеньях не тверды,
    Они пытались хохотать
    И снова начали дышать,
    Как бы хлебнув воды.

    – Смотри! – кричал я – как он тих,
    Не даст он счастья нам;
    Но без теченья, без ветров
    Летит он по водам. –

    На западе волна в огне,
    Уходит день, как дым;
    И был над самою волной
    Шар солнца недвижим,
    Когда чудесный призрак вдруг
    Меж нами встал и ним.

    Сквозь снасти Солнце видно нам
    (Услышь, Мария, нас!),
    Как за решеткою тюрьмы
    Горящий, круглый глаз.

    Увы! (я думал и дрожал)
    Он продолжает плыть!
    И неужели паруса –
    На Солнце эта нить?

    Пылает Солнце, как в тюрьме,
    Ужели между рей?
    И женщина смеется нам? –
    Не Смерть ли? И вторая там?
    Не Смерть ли та, что с ней?

    Рот красен, желто-золотой
    Ужасный взор горит:
    Пугает кожа белизной,
    То Жизнь по Смерти, дух ночной,
    Что сердце леденит.

    Вот близко, близко подошли
    И занялись игрой,
    И трижды свистнув, крикнул дух:
    «Я выиграл, он мой!»

    Уж Солнца нет; уж звезд черед,
    Недолго вечер был,
    И с шумом призрачный корабль
    Опять в моря уплыл.

    Мы слушали, смотрели вновь,
    И как из кубка, нашу кровь
    Точил из сердца страх;
    Мутнели звезды, мрак густел,
    Был рулевой под лампой бел;

    Роса – на парусах.
    А на востоке встал тогда
    Рогатый месяц, и звезда
    Запуталась в рогах.

    И каждый месяцем гоним,
    Безмолвие храня,
    Глазами, полными тоски,
    Преследует меня.

    И двести их, живых людей
    (А я не слышал слов),
    С тяжелым стуком полегли,
    Как груда мертвецов!

    Помчались души их, спеша
    Покинуть их тела!
    И пела каждая душа,
    Как та моя стрела».


              Часть четвертая

    – Ты страшен мне, седой Моряк
    С костлявою рукой!
    Ты темен, как морской песок,
    Высокий и худой.

    Страшны горящие глаза,
    Костлявая рука, –
    «Постой, не бойся, Брачный Гость!
    Не умер я пока.

    Один, один, всегда один,
    Один среди зыбей!
    И нет святых, чтоб о душе
    Припомнили моей.

    Так много молодых людей
    Лишились бытия:
    А слизких тварей миллион
    Живет; а с ними я.

    Гляжу на гниль кишащих вод
    И отвожу мой взгляд;
    Гляжу на палубу потом,
    Там мертвецы лежат.

    Гляжу на небо и мольбу
    Пытаюсь возносить,
    Но раздается страшный звук,
    Чтоб сердце мне сушить.

    Когда же веки я сомкну,
    Зрачков ужасен бой,
    Небес и вод, небес и вод
    Лежит на них тяжелый гнет,
    И трупы под ногой.

    Холодный пот с лица их льет,
    Но тленье чуждо им,
    И взгляд, каким они глядят,
    Навек неотвратим.

    Сирот проклятье с высоты
    Свергает духа в ад;
    Но, ах! Проклятье мертвых глаз
    Ужасней во сто крат!
    Семь дней и семь ночей пред ним
    Я умереть был рад.

    Подвижный месяц поднялся
    И поплыл в синеве:
    Он тихо плыл, а рядом с ним
    Одна звезда, иль две.

    Была в лучах его бела,
    Как иней, глубина;
    Но там, где тень от корабля
    Легла, там искрилась струя
    Убийственно-красна.

    Где тени не бросал корабль,
    Я видел змей морских:
    Они неслись лучам вослед,
    Вставали на дыбы, и свет
    Был в клочьях снеговых.

    Где тени не бросал корабль,
    Наряд их видел я, –
    Зеленый, красный, голубой.
    Они скользили над водой,
    Там искрилась струя.

    Они живыми были! Как
    Их прелесть описать!
    Весна любви вошла в меня,
    Я стал благословлять:
    Святой мой пожалел меня,
    Я стал благословлять.

    Я в этот миг молиться мог:
    И с шеи, наконец,
    Сорвавшись, канул Альбатрос
    В пучину, как свинец».


              Часть пятая

    «О, милый сон, по всей земле
    И всем отраден он!
    Марии вечная хвала!
    Она душе моей дала
    Небесный милый сон!

    На деле чан один пустой
    Случайно уцелел;
    Мне снилось, полон он водой;
    Проснулся – дождь шумел.

    Мой рот холодным был и ткань
    На мне сырой была;
    О, да! Пока я пил во сне,
    И плоть моя пила.

    Но я ее не замечал,
    Та легок стал я вдруг,
    Как будто умер я во сне,
    И был небесный дух.

    И я услышал громкий ветр;
    Он веял вдалеке,
    Но все ж надулись паруса,
    Висевшие в тоске.

    И разорвались небеса,
    И тысяча огней
    То вспыхнет там, то здесь мелькнет;
    То там, то здесь, назад, вперед,
    И звезды пляшут с ней.

    Идущий ветер так могуч, –
    Сломать бы мачту мог;
    Струится дождь из черных туч,
    И месяц в них залег.

    Залег он в трещине меж туч,
    Что были так черны:
    Как воды падают со скал,
    Так пламень молнии упал
    С отвесной крутизны.

    Ветров не чувствует корабль,
    Но все же мчится он.
    При свете молний и Луны
    Мне слышен мертвых стон.

    Они стенают и дрожат,
    Они встают без слов,
    И видеть странно, как во сне,
    Встающих мертвецов.

    Встал рулевой, корабль плывет,
    Хоть также нет волны;
    И моряки идут туда,
    Где быть они должны,
    Берясь безжизненно за труд,
    Невиданно-страшны.

    Племянник мертвый мой со мной
    Нога к ноге стоял:
    Тянули мы один канат,
    Но только он молчал».

    – Ты страшен мне, седой Моряк! –
    «Не бойся, Гость, постой!
    Не грешных душ то рать была,
    В свои вернувшихся тела,
    А душ блаженных строй:

    Когда настал рассвет, они
    Вкруг мачт сошлись толпой;
    И, поднимая руки ввысь,
    Запели гимн святой.

    Летели звуки вновь и вновь,
    Коснутся высоты
    И тихо падали назад,
    То порознь, то слиты.

    То пенье жаворонка я
    Там различал едва;
    То пенье птички небольшой
    Меж небесами и водой
    Струила синева.

    Уединенной флейты плач,
    Оркестра голоса,
    Хор ангелов, перед каким
    Немеют небеса.

    Все смолкло; только в парусах
    До полдня слышен зов,
    Как бы в июньскую жару
    Журчанье ручейков,
    Что нежным голосом поют
    В тиши ночных лесов.

    И так до полдня плыли мы
    Средь полной тишины:
    Спокойно двигался корабль,
    Влеком из глубины.

    На девять сажен в глубине
    Из стран снегов и тьмы
    Плыл дух; и наш взносил корабль
    На водные холмы.
    Но в полдень зов средь парусов
    Затих, и стали мы.

    Над мачтой Солнце поднялось,
    Идти нам не дает:
    Но через миг опять корабль
    Вдруг подскочил из вод,
    Почти во всю свою длину
    Он подскочил из вод.

    Как конь, встающий на дыбы,
    Он сразу подскочил:
    В виски ударила мне кровь
    И я упал без сил.

    Как долго я лежал без чувств,
    Я сам узнать бы рад;
    Когда ж вернулась жизнь ко мне,
    Я услыхал, что в вышине
    Два голоса звучат.

    – Кто это? – говорил один,
    – Не это ли матрос,
    Чьей злой стрелою был убит
    Незлобный Альбатрос?

    Самодержавный властелин
    Страны снегов и мглы
    Любил ту птицу и отмстил
    Хозяину стрелы. –

    Ответный голос схожим был
    С медвяною росой;
    – Он к покаянью принужден
    На век останний свой».


              Часть шестая

              Первый голос

    «Но расскажи мне! – слышно вновь,
    – Ответь подробней мне,
    Зачем так движется корабль?
    Что скрыто в глубине?

              Второй голос

    Как пред своим владыкой раб,
    И океан смирен;
    Его горящий круглый глаз
    На месяц устремлен –

    И если знает он свой путь,
    То это Месяц правит им;
    Смотри, мой брат, как нежен взгляд,
    Взгляд Месяца над ним.

              Первый голос

    Но как в безветрии корабль
    Идет, заворожен?

              Второй голос

    Раздался воздух впереди,
    Сомкнулся сзади он.

    Летим, мой брат, скорей летим!
    Мы запоздали так:
    Пока корабль идет вперед,
    Пробудится Моряк. –

    Проснулся я; и мы плывем
    В безветренных водах:
    Кругом столпились мертвецы,
    И Месяц в облаках.

    Стоят на палубе они,
    Уставя на меня
    Глаза стеклянные, где луч
    Небесного огня.

    С проклятьем умерли они,
    Проклятье в их глазах.
    Я глаз не в силах отвести,
    Ни изойти в слезах.

    И чары кончились: опять
    Взглянул я в зелень вод,
    И хоть не видел ничего,
    Но все глядел вперед.

    Как путник, что идет в глуши
    С тревогой и тоской,
    И закружился, но назад
    На путь не взглянет свой,
    И чувствует, что позади
    Ужасный дух ночной.

    Но скоро ветер на меня,
    Чуть ощутим, подул:
    Его неслышный, тихий шаг
    Воды не колыхнул.

    Он освежил мое лицо,
    Как ветр весны, маня,
    И, проникая ужас мой,
    Он утешал меня.

    Так быстро, быстро шел корабль,
    Легко идти ему;
    И нежно, нежно веял ветр, –
    Мне веял одному.

    О, дивный сон! Ужели я
    Родимый вижу дом?
    И этот холм и храм на нем?
    И я в краю родном?

    К заливу нашему корабль
    Свой направляет путь –
    О, дай проснуться мне, Господь,
    Иль дай навек заснуть!

    В родном заливе воды спят,
    Они, как лед, ровны,
    На них видны лучи луны
    И тени от луны.

    Немым сиянием луны
    Озарены вокруг
    Скала и церковь на скале,
    И флюгерный петух.

    И призраки встают толпой,
    Средь белых вод красны,
    Те, кто казались мне сейчас
    Тенями от луны.

    В одеждах красных, точно кровь,
    Они подходят к нам:
    И я на палубу взглянул –
    Господь! Что было там!

    Лежал, как прежде, каждый труп,
    Ужасен, недвижим!
    Но был над каждым в головах
    Крылатый серафим.

    Хор ангелов манил рукой
    И посылал привет,
    Как бы сигнальные огни,
    Одеянные в свет.

    Хор ангелов манил рукой,
    Ни звука в тишине,
    Но и безмолвие поет,
    Как музыка во мне.

    Вдруг я услышал вёсел плеск
    И кормщика свисток;
    Невольно обернулся я
    И увидал челнок.

    Там кормщик и дитя его,
    Они плывут за мной:
    Господь! Пред радостью такой
    Ничто и мертвых строй.

    Отшельника мне слышен зов,
    Ведь в лодке – третьим он!
    Поет он громко славный гимн,
    Что им в лесу сложен.
    Я знаю, может смыть с души
    Кровь Альбатроса он.


              Часть седьмая

    Отшельник тот в лесу живет
    У голубой волны.
    Поет в безмолвии лесном,
    Болтать он любит с Моряком
    Из дальней стороны.

    И по утрам, по вечерам
    Он молит в тишине,
    Мягка его подушка – мох
    На обветшалом пне.

    Челнок был близко. Слышу я:
    – Здесь колдовства ли нет?
    Куда девался яркий тот,
    Нас призывавший, свет?

    И не ответил нам никто, –
    Сказал Отшельник, – да!
    Корабль иссох, а паруса?
    Взгляни, как ткань худа!
    Сравненья не найти; одна
    С ней схожа иногда
    Охапка листьев, что мои
    Ручьи лесные мчат;
    Когда под снегом спит трава
    И с волком говорит сова,
    С тем, что пожрал волчат.

    – То были взоры сатаны!
    (Так кормщик восклицал)
    – Мне страшно. – Ничего! плывем! –
    Отшельник отвечал.

    Челнок уже у корабля,
    Я в забытье немом,
    Челнок причалил к кораблю,
    И вдруг раздался гром.

    Из-под воды раздался он
    И ширится, растет:
    Он всколыхнул залив, и вот
    Корабль ко дну идет.

    От грома океан застыл,
    И небеса в тоске,
    И, как утопленник, я всплыл
    Из глуби налегке;
    Но я глаза свои открыл
    В надежном челноке.

    В воронке, где погиб корабль,
    Челнок крутил волчком;
    Все стихло, только холм гудел,
    В нем отдавался гром.

    Открыл я рот – и кормщик вдруг,
    Закрыв лицо, упал;
    Святой Отшельник бледен был
    И Бога призывал.

    Схватил я весла: и дитя,
    Помешано почти,
    Смеется, не отводит глаз
    От моего пути.
    – Ха! Ха! – бормочет, – как я рад,
    Что может Черт грести. –

    И я в стране моей родной,
    На твердой я земле!
    Отшельник вышел и спешит,
    Скрывается во мгле.

    «Постой! Я каяться хочу!»
    Отшельник хмурит взор
    И вопрошает: «Кто же ты?
    Что делал до сих пор?» –

    И пал с меня тяжелый груз
    С мучительной тоской,
    Что вынудила мой рассказ;
    И я пошел иной.

    С тех пор гнетет меня тоска
    В неведомый мне час,
    Пока я вновь не расскажу
    Мой сумрачный рассказ.

    Как ночь, брожу из края в край,
    Метя то снег, то пыль;
    И по лицу я узнаю,
    Кто может выслушать мою
    Мучительную быль.

    О, как за дверью громок шум!
    Собрались гости там;
    Поет невеста на лугу
    С подружками гостям,
    И слышится вечерний звон,
    Зовя меня во храм.

    О, Брачный Гость, я был в морях
    Пустынных одинок,
    Так одинок, как, может быть,
    Бывает только Бог.

    Но я тебя не попрошу:
    На пир меня возьми!
    Идти мне слаще в Божий храм
    С хорошими людьми.

    Ходить всем вместе в Божий храм
    И слушать там напев,
    Которым с Богом говорят,
    Средь стариков, мужчин, ребят,
    И юношей, и дев.

    Прощай, прощай! Но, Брачный Гость,
    Словам моим поверь!
    Тот молится, кто любит всех,
    Будь птица то, иль зверь.

    Тот молится, кто любит все –
    Создание и тварь;
    Затем, что любящий их Бог
    Над этой тварью царь».

    Моряк, с глазами из огня,
    С седою бородой
    Ушел, и следом Брачный Гость
    Побрел к себе домой.

    Побрел, как зверь, что оглушен,
    Спешит в свою нору:
    Но углубленней и мудрей
    Проснулся поутру.


    2:42 am
    СКАЗАНИЕ О СТАРОМ МОРЕХОДЕ
         перевод
         ВИЛЬГЕЛЬМА ЛЕВИКА
                                                               в семи частях
    Facile credo, plures esse Naturas invisibiles quam visibiles in rerum universitate. Sed horum omniam familiam quis nobis enarrabit? et gradus et cognationes et discrimina et singulorum munera? Quid agunt? quae loca habitant? Harum rerum notitiam semper ambivit ingenium humanum, nunquam attigit. Juvat, interea, non diffiteor, quandoque in animo, tanquam in tabula, majoris et melioris mundi imaginem contemplari: ne mens assuefacta hodiernae vitae minutiis se contrahat nimis, et tota subsidat in pusillas cogitationes. Sed veritati interea invigilandum est, modusque servandus, ut certa ab incertis, diem a nocte, distinguamus. – T. Burnet. Archeol. Phil., p 68.

    Я охотно верю, что во вселенной есть больше невидимых, чем видимых существ. Но кто объяснит нам все их множество, характер, взаимные и родственные связи, отличительные признаки и свойства каждого из них? Что они делают? Где обитают? Человеческий ум лишь скользил вокруг ответов на эти вопросы, но никогда не постигал их. Однако, вне всяких сомнений, приятно иногда нарисовать своему мысленному взору, как на картине, образ большего и лучшего мира: чтобы ум, привыкший к мелочам обыденной жизни, не замкнулся в слишком тесных рамках и не погрузился целиком в мелкие мысли. Но в то же время нужно постоянно помнить об истине и соблюдать должную меру, чтобы мы могли отличить достоверное от недостоверного, день от ночи. – Т. Барнет. Философия древности, с. 68 (лат).

                                                                  Краткое содержание

    О том, как корабль, перейдя Экватор, был занесен штормами в страну вечных льдов у Южного полюса; и как оттуда корабль проследовал в тропические широты Великого, или Тихого, океана; и о странных вещах, которые приключились; и о том, как Старый Мореход вернулся к себе на родину.

              Часть первая

    Вот Старый Мореход. Из тьмы
    Вонзил он в Гостя взгляд.
    «Кто ты? Чего тебе, старик?
    Твои глаза горят!

    Живей! В разгаре брачный пир,
    Жених – мой близкий друг.
    Все ждут давно, кипит вино,
    И весел шумный круг».

    Тот держит цепкою рукой.
    «И был, – он молвит, – бриг».
    «Пусти, седобородый шут!»
    И отпустил старик.

    Горящим взором держит он,
    И Гость не входит в дом;
    Как зачарованный стоит
    Пред Старым Моряком.

    И покорён, садится он
    На камень у ворот,
    И взором молнию метнул
    И молвил Мореход:

    «В толпе шумят, скрипит канат,
    На мачте поднят флаг.
    И мы плывем, вот отчий дом,
    Вот церковь, вот маяк.

    И Солнце слева поднялось,
    Прекрасно и светло,
    Сияя нам, сошло к волнам
    И справа вглубь ушло.

    Все выше Солнце с каждым днем,
    Все жарче с каждым днем…»
    Но тут рванулся Брачный Гость,
    Услышав трубный гром.

    Вошла невеста в зал, свежа,
    Как лилия весной.
    Пред ней, раскачиваясь в такт,
    Шагает хор хмельной.

    Туда рванулся Брачный Гость,
    Но нет, он не уйдет!
    И взором молнию метнул
    И молвил Мореход:

    «И вдруг из царства зимних вьюг
    Примчался лютый шквал,
    Он злобно крыльями нас бил,
    Он мачты гнул и рвал.

    Как от цепей, от рабьих уз,
    Боясь бича изведать вкус,
    Бежит, сраженье бросив трус,
    Наш бриг летел вперед,
    Весь в буре порванных снастей,
    В простор бушующих зыбей,
    Во мглу полярных вод.

    Вот пал туман на океан, –
    О, чудо! – жжет вода!
    Плывут, горя, как изумруд,
    Сверкая, глыбы льда.

    Средь белизны, ослеплены,
    Сквозь дикий мир мы шли
    В пустыни льда, где нет следа
    Ни жизни, ни земли.

    Где справа лед и слева лед,
    Лишь мертвый лед кругом,
    Лишь треск ломающихся глыб,
    Лишь грохот, гул и гром.

    И вдруг, чертя над нами круг,
    Пронесся Альбатрос,
    И каждый, белой птице рад,
    Как будто был то друг иль брат,
    Хвалу Творцу вознес.

    Он к нам слетал, из наших рук
    Брал непривычный корм,
    И с грохотом разверзся лед,
    И наш корабль, войдя в пролет,
    Покинул царство льдистых вод,
    Где бесновался шторм.

    Попутный ветер с юга встал,
    Был с нами Альбатрос,
    И птицу звал, и с ней играл,
    Кормил ее матрос.

    Лишь день уйдет, лишь тень падет,
    Наш гость уж на корме.
    И девять раз в вечерний час,
    Луна, сопровождая нас,
    Всходила в белой тьме».

    «Как странно смотришь ты, Моряк,
    Иль бес тебя мутит?
    Господь с тобой!» – «Моей стрелой
    Был Альбатрос убит.


              Часть вторая

    И справа яркий Солнца диск
    Взошел на небосвод.
    В зените долго медлил он
    И слева, кровью обагрен,
    Упал в пучину вод.

    Нас ветер мчит, но не слетит
    На судно Альбатрос,
    Чтоб корму дал, чтоб с ним играл,
    Ласкал его матрос.

    Когда убийство я свершил,
    Был взор друзей суров:
    Мол, проклят тот, кто птицу бьет,
    Владычицу ветров.
    О, как нам быть, как воскресить
    Владычицу ветров?

    Когда ж Светило дня взошло,
    Светло, как Божие чело,
    Посыпались хвалы:
    Мол, счастлив тот, кто птицу бьет,
    Дурную птицу мглы.
    Он судно спас, он вывел нас,
    Убил он птицу мглы.

    И бриз играл, и вал вставал,
    И плыл наш вольный сброд
    Вперед, в предел безмолвных вод,
    Непройденных широт.

    Но ветер стих, но парус лег,
    Корабль замедлил ход,
    И все заговорили вдруг,
    Чтоб слышать хоть единый звук
    В молчанье мертвых вод!

    Горячий медный небосклон
    Струит тяжелый зной.
    Над мачтой Солнце все в крови,
    С Луну величиной.

    И не плеснет равнина вод,
    Небес не дрогнет лик.
    Иль нарисован океан
    И нарисован бриг?

    Кругом вода, но как трещит
    От сухости доска!
    Кругом вода, но не испить
    Ни капли, ни глотка.

    И мнится, море стало гнить, –
    О Боже, быть беде!
    Ползли, росли, сплетясь в клубки,
    Слипались в комья слизняки
    На слизистой воде.

    Виясь, крутясь, кругом зажглась
    Огнями смерти мгла.
    Вода – бела, желта, красна,
    Как масло в лампе колдуна,
    Пылала и цвела.

    И Дух, преследовавший нас,
    Являлся нам во сне.
    Из царства льдов за нами плыл
    Он в синей глубине.

    И каждый смотрит на меня,
    Но каждый – словно труп.
    Язык, распухший и сухой,
    Свисает с черных губ.

    И каждый взгляд меня клянет,
    Хотя молчат уста.
    И мертвый Альбатрос на мне
    Висит взамен креста.


              Часть третья

    Пришли дурные дни. Гортань
    Суха. И тьма в глазах.
    Дурные дни! Дурные дни!
    Какая тьма в глазах!
    Но вдруг я что-то на заре
    Заметил в небесах.

    Сперва казалось – там пятно
    Иль сгусток мглы морской.
    Нет, не пятно, не мгла – предмет.
    Предмет ли? Но какой?

    Пятно? Туман? Иль парус? – Нет!
    Но близится, плывет.
    Ни дать, ни взять, играет эльф,
    Ныряет, петли вьет.

    Из наших черных губ ни крик,
    Ни смех не вырвался в тот миг,
    Был нем во рту и мой язык,
    Лишь искривился рот.
    Тогда я палец прокусил,
    Я кровью горло оросил,
    Я крикнул из последних сил:
    «Корабль! Корабль идет!»

    Они глядят, но пуст их взгляд,
    Их губы черные молчат,
    Но я услышан был,
    И словно луч из туч блеснул,
    И каждый глубоко вздохнул,
    Как будто пил он, пил…

    «Друзья (кричал я), чей-то барк!
    Мы будем спасены!»
    Но он идет, и поднят киль,
    Хотя кругом на сотни миль
    Ни ветра, ни волны.

    На западе пылал закат
    Кроваво-золотой.
    Пылало Солнце – красный круг
    Над красною водой,
    И странен черный призрак был
    Меж небом и водой.

    И вдруг (Господь, Господь, внемли!)
    По Солнцу прутья поползли
    Решеткой, и на миг,
    Как бы к тюремному окну,
    Готовый кануть в глубину.
    Припал горящий лик.

    Плывет! (бледнея, думал я)
    Ведь это чудеса!
    Там блещет паутинок сеть –
    Неужто паруса?

    И что там за решетка вдруг
    Замглила солнца свет?
    Иль это корабля скелет?
    А что ж матросов нет?

    Там только Женщина одна.
    То Смерть! И рядом с ней
    Другая. Та еще страшней.
    Еще костлявей и бледней –
    Иль тоже Смерть она?

    Кровавый рот, незрячий взгляд,
    Но космы золотом горят.
    Как известь – кожи цвет.
    То Жизнь-и-в-Смерти, да, она!
    Ужасный гость в ночи без сна,
    Кровь леденящий бред.

    Барк приближался. Смерть и Смерть
    Играли в кости, сев на жердь.
    Их ясно видел я.
    И с хохотом вскричала та,
    Чьи красны, точно кровь, уста:
    «Моя взяла, моя!»

    Погасло Солнце, – в тот же миг
    Сменился тьмою свет.
    Уплыл корабль, и лишь волна
    Шумела грозно вслед.

    И мы глядим, и страх в очах,
    И нам сердца сжимает страх,
    И бледен рулевой,
    И тьма, и плещут паруса,
    И звучно каплет с них роса,
    И вот с востока разлился
    Оттенок золотой,
    И месяц встал из облаков
    С одной звездой между рогов,
    Зеленою звездой.

    И друг за другом все вокруг
    Ко мне оборотились вдруг
    В ужасной тишине,
    И выражал немой укор
    Их полный муки тусклый взор,
    Остановясь на мне.

    Их было двести. И без слов
    Упал один, другой…
    И падающей глины стук
    Напомнил их паденья звук,
    Короткий и глухой.

    И двести душ из тел ушли –
    В предел добра иль зла?
    Со свистом, как моя стрела,
    Тяжелый воздух рассекли
    Незримые крыла»


              Часть четвертая

    «Пусти, Моряк! Страшна твоя
    Иссохшая рука.
    Твой мрачен взор, твой лик темней
    Прибрежного песка.

    Боюсь твоих костлявых рук,
    Твоих горящих глаз!»
    «Не бойся, Брачный Гость, – увы!
    Я выжил в страшный час.

    Один, один, всегда один,
    Один и день и ночь!
    И Бог не внял моим мольбам,
    Не захотел помочь!

    Две сотни жизней Смерть взяла,
    Оборвала их нить,
    А черви, слизни – все живут,
    И я обязан жить!

    Взгляну на море – вижу гниль
    И отвращаю взгляд.
    Смотрю на свой гниющий бриг –
    Но трупы вкруг лежат.

    На небеса гляжу, но нет
    Молитвы на устах,
    Иссохло сердце, как в степях
    Сожженный Солнцем прах.

    Заснуть хочу, но страшный груз
    Мне на зеницы лег:
    Вся ширь небес и глубь морей
    Их давит тяжестью своей,
    И мертвецы – у ног!

    На лицах смертный пот блестел,
    Но тлен не тронул тел.
    Как в смертный час, лишь Гнев из глаз
    В глаза мои глядел.

    Страшись проклятья сироты –
    Святого ввергнет в ад!
    Но верь, проклятье мертвых глаз
    Ужасней во сто крат:
    Семь суток смерть я в них читал
    И не был смертью взят!

    А Месяц яркий плыл меж туч
    В глубокой синеве,
    И рядом с ним плыла звезда,
    А может быть, и две.

    Блестела в их лучах вода,
    Как в инее – поля,
    Но, красных отсветов полна,
    Напоминала кровь волна
    В тени от корабля.

    А там, за тенью корабля,
    Морских я видел змей.
    Они вздымались, как цветы,
    И загорались их следы
    Мильонами огней.

    Везде, где не ложилась тень,
    Их различал мой взор.
    Сверкал в воде и над водой
    Их черный, синий, золотой
    И розовый узор.

    О, счастье жить и видеть мир –
    То выразить нет сил!
    Я ключ в пустыне увидал –
    И жизнь благословил.
    Я милость неба увидал –
    И жизнь благословил.

    И бремя сбросила душа,
    Молитву я вознес,
    И в тот же миг с меня упал
    В пучину Альбатрос.


               Часть пятая

    О, сон, о, благодатный сон!
    Он всякой твари мил.
    Тебе, Пречистая, хвала,
    Ты людям сладкий сон дала,
    И сон меня сморил.

    Мне снилось, что слабеет зной,
    Замглился небосвод.
    И в бочках плещется вода.
    Проснулся – дождь идет.

    Язык мой влажен, рот мой свеж,
    До нитки я промок,
    И каждой порой тело пьет
    Животворящий сок.

    Встаю – и телу так легко:
    Иль умер я во сне?
    Или бесплотным духом стал
    И рай открылся мне?

    Но ветер прошумел вдали,
    Потом опять, опять,
    И шевельнулись паруса
    И стали набухать.

    И воздух ожил в вышине!
    Кругом зажглись огни.
    Вблизи, вдали – мильон огней,
    Вверху, внизу, средь мачт и рей,
    Вкруг звезд вились они.

    И ветер взвыл, и паруса
    Шумели, как волна.
    И ливень лил из черных туч,
    Средь них плыла Луна.

    Грозой разверзлись недра туч,
    Был рядом серп Луны.
    Воздвиглась молнии стена,
    Казалось, падала она
    Рекою с крутизны.

    Но вихрь не близился, и все ж
    Корабль вперед несло!
    А мертвецы бледны, страшны,
    При блеске молний и Луны
    Вздохнули тяжело.

    Вздохнули, встали, побрели,
    В молчанье, в тишине.
    Я на идущих мертвецов
    Смотрел, как в страшном сне.

    А ветер стих, но бриг наш плыл,
    И кормчий вел наш бриг.
    Матросы делали свое,
    Кто, где и как привык.
    Но каждый был, как манекен,
    Безжизнен и безлик.

    Сын брата моего стоял
    Плечо к плечу со мной.
    Один тянули мы канат,
    Но был он труп – немой».

    «Старик, мне страшно!» – «Слушай, Гость,
    И сердце успокой!
    Не души мертвых, жертвы зла,
    Вошли, вернувшись, в их тела,
    Но светлых духов рой.

    И все, с зарей оставив труд,
    Вкруг мачты собрались,
    И звуки сладостных молитв
    Из уст их полились.

    И каждый звук парил вокруг –
    Иль к Солнцу возлетал.
    И вниз неслись они чредой
    Иль слитые в хорал.

    Лилась то жаворонка трель
    С лазоревых высот,
    То сотни щебетов иных,
    Звенящих в зарослях лесных,
    В полях, над зыбью вод.

    То флейту заглушал оркестр,
    То пели голоса,
    Которым внемля в светлый день,
    Ликуют небеса.

    Но смолкло все. Лишь паруса
    Шумели до полдня.
    Так меж корней лесной ручей
    Бежит, едва звеня,
    Баюкая притихший лес
    И в сон его клоня.

    И до полудня плыл наш бриг,
    Без ветра шел вперед,
    Так ровно, словно кто-то вел
    Его по глади вод.

    Под килем, в темной глубине,
    Из царства вьюг и тьмы
    Плыл Дух, он нас на север гнал
    Из южных царств зимы.
    Но в полдень сникли паруса,
    И сразу стали мы.

    Висел в зените Солнца диск
    Над головой моей.
    Но вдруг он, словно от толчка,
    Сместился чуть левей
    И тотчас – верить ли глазам? –
    Сместился чуть правей.

    И, как артачащийся конь,
    Рывком метнулся вбок.
    Я в тот же миг, лишившись чувств,
    Упал, как сбитый с ног.

    Не знаю, долго ль я лежал
    В тяжелом, темном сне.
    И, лишь с трудом открыв глаза,
    Сквозь тьму услышал голоса
    В воздушной вышине.

    «Вот он, вот он, – сказал один, –
    Свидетелем Христос –
    Тот человек, чьей злой стрелой
    Загублен Альбатрос.

    Любил ту птицу мощный Дух,
    Чье царство – мгла и снег.
    И птицей был храним он сам,
    Жестокий человек».

    И голос прозвенел другой,
    Но сладостный, как мед:
    «Он кару заслужил свою
    И кару понесет».


              Часть шестая

              Первый голос

    «Не умолкай, не умолкай,
    Не исчезай в тумане –
    Чья сила так стремит корабль?
    Что видно в океане?»

               Второй голос

    «Смотри – как пред владыкой раб,
    Смиренно замер он,
    И глаз огромный на Луну
    Спокойно устремлен.

    Губителен иль ясен путь –
    Зависит от Луны.
    И ласково глядит она
    На море с вышины».

               Первый голос

    «Но чем, без ветра и без волн,
    Корабль вперед гоним?»

               Второй голос

    «Пред ним разверстый, воздух вновь
    Смыкается за ним.

    Назад, назад! Уж поздно, брат,
    И скоро день вернется.
    Все медленней пойдет корабль,
    Когда Моряк проснется».

    Я встал. Мы полным ходом шли
    При Звездах и Луне.
    Но мертвецы брели опять,
    Опять брели ко мне.

    Как будто я – их гробовщик,
    Все стали предо мной.
    Зрачки окаменелых глаз
    Сверкали под Луной.

    В глазах застыл предсмертный страх.
    И на устах – укор.
    И ни молиться я не мог,
    Ни отвратить мой взор.

    Но кара кончилась. Чиста
    Была кругом вода.
    Я вдаль глядел, хоть страшных чар
    Не стало и следа, –

    Так путник, чей пустынный путь
    Ведет в опасный мрак,
    Раз обернется и потом
    Спешит, ускорив шаг,
    Назад не глядя, чтоб не знать
    Далек иль близок враг.

    И вот бесшумный, легкий бриз
    Меня овеял вдруг,
    Не зыбля, не волнуя гладь,
    Дремавшую вокруг.

    Он в волосах моих играл
    И щеки освежал.
    Как майский ветер, был он тих,
    И страх мой исчезал.

    Так быстр и легок, плыл корабль,
    Покой и мир храня.
    Так быстр и легок, веял бриз,
    Касаясь лишь меня.

    Я сплю? Иль это наш маяк?
    И церковь под холмом?
    Я вновь на родине моей,
    Я узнаю свой дом.

    Я, потрясенный, зарыдал!
    Но в гавань мы вошли…
    Всевышний, разбуди меня
    Иль сон навек продли!

    Весь берег в лунный свет одет,
    И так вода ясна!
    И только тени здесь и там
    Раскинула Луна.

    И холм, и церковь так светлы
    В сияющей ночи.
    И спящий флюгер серебрят
    Небесные лучи.

    От света бел, песок блестел,
    И вдруг – о, дивный миг!
    В багряных ризах сонм теней
    Из белизны возник.

    Невдалеке от корабля –
    Багряный сонм теней.
    Тут я на палубу взглянул –
    О Господи, на ней

    Лежали трупы, но клянусь,
    Клянусь крестом твоим:
    Стоял над каждым в головах
    Небесный серафим.

    И каждый серафим рукой
    Махнул безмолвно мне,
    И был чудесен их привет,
    Их несказанный, странный свет,
    Как путь к родной стране.

    Да, каждый мне рукой махал
    И звал меня без слов.
    Как музыка, в моей душе
    Звучал безмолвный зов.

    И я услышал разговор,
    Услышал плеск весла
    И, обернувшись, увидал:
    За нами лодка шла.

    Рыбак с сынишкой в ней сидел.
    О, доброта Творца!
    Такую радость не убьет
    Проклятье мертвеца!

    И третий был Отшельник там,
    Сердец заблудших друг.
    Он в славословиях Творцу
    Проводит свой досуг.
    Он смоет Альбатроса кровь
    С моих преступных рук.


              Часть седьмая

    Отшельник тот в лесу живет
    На берегу морском.
    Он славит Божью благодать,
    И он не прочь потолковать
    С заезжим моряком.

    Он трижды молиться на дню,
    Он трав язык постиг,
    И для него замшелый пень –
    Роскошный пуховик.

    Челн приближался, и Рыбак
    Сказал: «Но где ж огни?
    Их столько было! Как маяк,
    Горели здесь они».

    «Ты прав, – Отшельник отвечал, –
    И видят небеса:
    Не отзывается никто
    На наши голоса.
    Но как истрепан весь корабль,
    Истлели паруса, –

    Как листья мертвые в лесу,
    Что вдоль ручья лежат,
    Когда побеги снег накрыл,
    И филины кричат,
    И в мерзлой чаще воет волк
    И жрет своих волчат».

    «Вот страх-то! – бормотал Рыбак, –
    Господь, не погуби!»
    «Греби! – Отшельник приказал
    И повторил: – Греби!»

    Челнок подплыл, но я не мог
    Ни говорить, ни встать.
    Челнок подплыл. И вдруг воды
    Заволновалась гладь.

    В пучине грянул гром, вода
    Взметнулась в вышину.
    Потом разверзлась, и корабль
    Свинцом пошел ко дну.

    Остолбенев, когда удар
    Сотряс гранит земной,
    Я, словно семидневный труп,
    Был унесен волной.
    Но вдруг почувствовал сквозь мрак,
    Что я в челне, и мой Рыбак
    Склонился надо мной.

    Еще бурлил водоворот,
    И челн крутился в нем,
    Но стихло все. Лишь от холма
    Катился эхом гром.

    Я рот раскрыл – Рыбак упал,
    На труп похожий сам.
    Отшельник, сидя, где сидел,
    Молился небесам.

    Я взял весло, но тут малыш
    От страха одурел.
    Вращал глазами, хохотал
    И бледен был как мел.
    И вдруг он завопил: «Го-го!
    На весла дьявол сел!»

    И я на родине опять,
    Я по земле могу ступать.
    Я вновь войду в свой дом!
    Отшельник, выйдя из челна,
    Стал на ноги с трудом.

    «Внемли, внемли, святой отец!»
    Но брови сдвинул он:
    «Скорее говори – кто ты?
    И из каких сторон?»

    И тут я, пойманный в силки,
    Волнуясь и спеша,
    Все рассказал. И от цепей,
    От страшной тяжести своей
    Избавилась душа.

    Но с той поры в урочный срок
    Мне боль сжимает грудь.
    Я должен повторить рассказ,
    Чтоб эту боль стряхнуть.

    Брожу, как ночь, из края в край
    И словом жгу сердца
    И среди тысяч узнаю,
    Кто должен исповедь мою
    Прослушать до конца.

    Какой, однако, шумный пир!
    Гостями полон двор.
    Невеста и жених поют,
    Подхватывает хор.
    Но, слышишь, колокол зовет
    К заутрене в собор.

    О Брачный Гость, я был в морях
    Пустынных одинок.
    В таких морях, где даже Бог
    Со мною быть не мог.

    И пусть прекрасен этот пир,
    Куда милей – пойми! –
    Пойти молиться в Божий храм
    С хорошими людьми.

    Пойти со всеми в светлый храм,
    Где Бог внимает нам,
    Пойти с отцами и детьми,
    Со всеми добрыми людьми,
    И помолиться там.

    Прощай, прощай, и помни, Гость,
    Напутствие мое:
    Молитвы до Творца дойдут,
    Молитвы сердцу мир дадут,
    Когда ты любишь всякий люд
    И всякое зверье.

    Когда ты молишься за них
    За всех, и малых и больших,
    И за любую плоть,
    И любишь все, что сотворил
    И возлюбил Господь».

    И Старый Мореход побрел,
    Потух горящий взор.
    И удалился Брачный Гость,
    Минуя шумный двор.

    Он шел бесчувственный, глухой
    К добру и недобру.
    И все ж другим – умней, грустней –
    Проснулся поутру.


    2:01 am
    THE RIME OF ANCYENT MARINERE
                     редакция  1798 г.

                                                                     in seven parts

                                              ARGUMENT

    How a Ship having passed the Line was driven by Storms to the cold Country towards the South Pole; and how from thence she made her course to the tropical Latitude of the Great Pacific Ocean; and of the strange things that befell; and in what manner the Ancyent Marinere came back to his own Country.

                    I

    It is an ancyent Marinere,
    And he stoppeth one of three:
    "By thy long grey beard and thy glittering eye
    "Now wherefore stoppest me?

    “The Bridegroom’s doors are open’d wide
    “And I am next of kin;
    “The Guests are met, the Feast is set, –
    “May’st hear the merry din. –

    But still he holds the wedding-guest –
    There was a Ship, quoth he –
    “Nay, if thou’st got a laughsome tale,
    “Marinere! come with me.”

    He holds him with his skinny hand,
    Quoth he, there was a Ship –
    “Now get thee hence, thou grey-beard Loon!
    “Or my Staff shall make thee skip.

    He holds him with his glittering eye –
    The wedding guest stood still
    And listens like a three year's child;
    The Marinere hath his will.

    The wedding-guest sate on a stone,
    He cannot chuse but hear:
    And thus spake on that ancyent man,
    The bright-eyed Marinere.

    The Ship was cheer’d, the Harbour clear’d –
    Merrily did we drop
    Below the Kirk, below the Hill,
    Below the Light-house top.

    The Sun came up upon the left,
    Out of the Sea came he:
    And he shone bright, and on the right
    Went down into the Sea.

    Higher and higher every day,
    Till over the mast at noon –
    The wedding-guest here beat his breast,
    For he heard the loud bassoon.

    The Bride hath pac’d into the Hall,
    Red as a rose is she;
    Nodding their heads before her goes
    The merry Minstralsy.

    The wedding-guest he beat his breast,
    Yet he cannot chuse but hear:
    And thus spake on that ancyent Man,
    The bright-eyed Marinere.

    Listen, Stranger! Storm and Wind,
    A Wind and Tempest strong!
    For days and weeks it play’d us freaks –
    Like Chaff we drove along.

    Listen, Stranger! Mist and Snow,
    And it grew wond’rous cauld:
    And Ice mast-high came floating by
    As green as Emerauld.

    And thro’ the drifts the snowy clifts
    Did send a dismal sheen;
    Ne shapes of men ne beasts we ken –
    The Ice was all between.

    The Ice was here, the Ice was there,
    The Ice was all around:
    It crack’d and growl’d, and roar’d and howl’d –
    Like noises of a swound.

    At length did cross an Albatross,
    Thorough the Fog it came;
    And an it were a Christian Soul,
    We hail’d it in God’s name.

    The Marineres gave it biscuit-worms,
    And round and round it flew:
    The Ice did split with a Thunder-fit;
    The Helmsman steer’d us thro’.

    And a good south wind sprung up behind,
    The Albatross did follow;
    And every day for food or play
    Came to the Marinere’s hollo!

    In mist or cloud on mast or shroud
    It perch’d for vespers nine,
    Whiles all the night thro’ fog-smoke white
    Glimmer’d the white moon-shine.

    “God save thee, ancyent Marinere!
    “From the fiends that plague thee thus –
    “Why look’st thou so?” – with my cross bow
    I shot the Albatross.


                    II

    The Sun came up upon the right,
    Out of the Sea came he;
    And broad as a weft upon the left
    Went down into the Sea.

    And the good south wind still blew behind,
    But no sweet Bird did follow
    Ne any day for food or play
    Came to the Marinere’s hollo!

    And I had done an hellish thing
    And it would work’em woe:
    For all averr’d, I had kill’d the Bird
    That made the Breeze to blow.

    Ne dim ne red, like God’s own head,
    The glorious Sun uprist:
    Then all averr’d, I had kill’d the Bird
    That brought the fog and mist.
    ’Twas right, said they, such birds to slay
    That bring the fog and mist.

    The breezes blew, the white foam flew,
    The furrow follow’d free:
    We were the first that ever burst
    Into that silent Sea.

    Down dropt the breeze, the Sails dropt down,
    ’Twas sad as sad could be
    And we did speak only to break
    The silence of the Sea.

    All in a hot and copper sky
    The bloody sun at noon,
    Right up above the mast did stand,
    No bigger than the moon.

    Day after day, day after day,
    We stuck, ne breath ne motion,
    As idle as a painted Ship
    Upon a painted Ocean.

    Water, water, every where
    And all the boards did shrink;
    Water, water, every where
    Ne any drop to drink.

    The very deeps did rot: O Christ!
    That ever this should be!
    Yea, slimy things did crawl with legs
    Upon the slimy Sea.

    About, about, in reel and rout
    The Death-fires danc’d at night;
    The water, like a witch’s oils,
    Burnt green and blue and white.

    And some in dreams assured were
    Of the Spirit that plagued us so:
    Nine fathom deep he had follow’d us
    From the Land of Mist and Snow.

    And every tongue thro’ utter drouth
    Was wither’d at the root;
    We could not speak no more than if
    We had been choked with soot.

    Ah wel-a-day! what evil looks
    Had I from old and young;
    Instead of the Cross the Albatross
    About my neck was hung.


                    III

    I saw a something in the Sky
    No bigger than my fist;
    At first it seem’d a little speck
    And then it seem’d a mist:
    It mov’d and mov’d, and took at last
    A certain shape, I wist.

    A speck, a mist, a shape, I wist!
    And still it ner’d and ner’d;
    And, an it dodg’d a water-sprite,
    It plung’d and tack’d and veer’d.

    With throat unslack’d, with black lips bak’d
    Ne could we laugh, ne wail:
    Then while thro’ drouth all dumb they stood
    I bit my arm and suck’d the blood
    And cry’d, A sail! a sail!

    With throat unslack’d, with black lips bak’d
    Agape they hear’d me call:
    Gramercy! they for joy did grin
    And all at once their breath drew in
    As they were drinking all.

    She doth not tack from side to side –
    Hither to work us weal
    Withouten wind, withouten tide
    She steddies with upright keel.

    The western wave was all a flame,
    The day was well nigh done!
    Almost upon the western wave
    Rested the broad bright Sun;
    When that strange shape drove suddenly
    Betwixt us and the Sun.

    And strait the Sun was fleck’d with bars
    (Heaven’s mother send us grace)
    As if thro’ a dungeon grate he peer’d
    With broad and burning face.

    Alas! (thought I, and my heart beat loud)
    How fast she neres and neres!
    Are those her Sails that glance in the Sun
    Like restless gossameres?

    Are these her naked ribs, which fleck’d
    The sun that did behind them peer ?
    And are these two all, all the crew,
    That woman and her fleshless Pheere?

    His bones were black with many a crack,
    All black and bare, I ween;
    Jet-black and bare, save where with rust
    Of mouldy damps and charnel crust
    They’re patch’d with purple and green.

    Her lips are red, her looks are free,
    Her locks are yellow as gold:
    Her skin is as white as leprosy,
    And she is far liker Death than he;
    Her flesh makes the still air cold.

    The naked Hulk alongside came
    And the Twain were playing dice;
    “The Game is done! I’ve won, I’ve won!”
    Quoth she, and whistled thrice.

    A gust of wind sterte up behind
    And whistled thro’ his bones;
    Thro’ the holes of his eyes and the hole of his mouth
    Half-whistles and half-groans.

    With never a whisper in the Sea
    Off darts the Spectre-ship;
    While clombe above the Eastern bar
    The horned Moon, with one bright Star
    Almost atween the tips.

    One after one by the horned Moon
    (Listen, O Stranger! to me)
    Each turn’d his face with a ghastly pang
    And curs’d me with his ee.

    Four times fifty living men,
    With never a sigh or groan,
    With heavy thump, a lifeless lump
    They dropp’d down one by one.

    Their souls did from their bodies fly, –
    They fled to bliss or woe;
    And every soul it pass’d me by,
    Like the whiz of my Cross-bow.


                    IV

    “I fear thee, ancyent Marinere!
    “I fear thy skinny hand;
    “And thou art long and lank and brown
    “As is the ribb’d Sea-sand.

    “I fear thee and thy glittering eye
    “And thy skinny hand so brown –
    Fear not, fear not, thou wedding guest!
    This body dropt not down.

    Alone, alone, all all alone
    Alone on the wide wide Sea;
    And Christ would take no pity on
    My soul in agony.

    The many men so beautiful,
    And they all dead did lie!
    And a million million slimy things
    Liv’d on – and so did I.

    I look’d upon the rotting Sea,
    And drew my eyes away;
    I look’d upon the eldritch deck,
    And there the dead men lay.

    I look’d to Heaven, and try’d to pray;
    But or ever a prayer had gusht,
    A wicked whisper came and made
    My heart as dry as dust.

    I clos’d my lids and kept them close,
    Till the balls like pulses beat;
    For the sky and the sea, and the sea and the sky
    Lay like a load on my weary eye,
    And the dead were at my feet.

    The cold sweat melted from their limbs,
    Ne rot, ne reek did they;
    The look with which they look’d on me,
    Had never pass’d away.

    An orphan’s curse would drag to Hell
    A spirit from on high:
    But O! more horrible than that
    Is the curse in a dead man’s eye!
    Seven days, seven nights I saw that curse,
    And yet I could not die.

    The moving Moon went up the sky
    And no where did abide:
    Softly she was going up
    And a star or two beside –

    Her beams bemock’d the sultry main
    Like morning frosts yspread;
    But where the ship’s huge shadow lay,
    The charmed water burnt alway
    A still and awful red.

    Beyond the shadow of the ship
    I watch’d the water-snakes:
    They mov’d in tracks of shining white;
    And when they rear’d, the elfish light
    Fell off in hoary flakes.

    Within the shadow of the ship
    I watch’d their rich attire:
    Blue, glossy green, and velvet black
    They coil’d and swam; and every track
    Was a flash of golden fire.

    O happy living things! no tongue
    Their beauty might declare:
    A spring of love gusht from my heart,
    And I bless’d them unaware!
    Sure my kind saint took pity on me,
    And I bless’d them unaware.

    The self-same moment I could pray;
    And from my neck so free
    The Albatross fell off, and sank
    Like lead into the sea.


                    V

    O sleep, it is a gentle thing
    Belov’d from pole to pole!
    To Mary-queen the praise be yeven
    She sent the gentle sleep from heaven
    That slid into my soul.

    The silly buckets on the deck
    That had so long remain’d,
    I dreamt that they were fill’d with dew
    And when I awoke it rain’d.

    My lips were wet, my throat was cold,
    My garments all were dank;
    Sure I had drunken in my dreams
    And still my body drank.

    I mov’d and could not feel my limbs,
    I was so light, almost
    I thought that I had died in sleep,
    And was a blessed Ghost.

    The roaring wind ! it roar’d far off,
    It did not come anear;
    But with its sound it shook the sails
    That were so thin and sere.

    The upper air bursts into life,
    And a hundred fire-flags sheen
    To and fro they are hurried about;
    And to and fro, and in and out
    The stars dance on between.

    The coming wind doth roar more loud;
    The sails do sigh, like sedge:
    The rain pours down from one black cloud
    And the Moon is at its edge.

    Hark ! hark ! the thick black cloud is cleft,
    And the Moon is at its side:
    Like waters shot from some high crag,
    The lightning falls with never a jag
    A river steep and wide.

    The strong wind reach’d the ship: it roar’d
    And dropp’d down, like a stone!
    Beneath the lightning and the moon
    The dead men gave a groan.

    They groan’d, they stirr’d, they all uprose,
    Ne spake, ne mov’d their eyes:
    It had been strange, even in a dream
    To have seen those dead men rise.

    The helmsman steerd, the ship mov’d on;
    Yet never a breeze up-blew;
    The Marineres all ’gan work the ropes,
    Where they were wont to do:
    They rais’d their limbs like lifeless tools –
    We were a ghastly crew.

    The body of my brother’s son
    Stood by me knee to knee:
    The body and I pull’d at one rope,
    But he said nought to me –
    And I quak’d to think of my own voice
    How frightful it would be!

    The day-light dawn’d – they dropp’d their arms,
    And cluster’d round the mast:
    Sweet sounds rose slowly thro’ their mouths
    And from their bodies pass’d.

    Around, around, flew each sweet sound,
    Then darted to the sun:
    Slowly the sounds came back again
    Now mix’d, now one by one.

    Sometimes a dropping from the sky
    I heard the Lavrock sing;
    Sometimes all little birds that are
    How they seem’d to fill the sea and air
    With their sweet jargoning,

    And now ’twas like all instruments,
    Now like a lonely flute;
    And now it is an angel’s song
    That makes the heavens be mute.

    It ceas’d: yet still the sails made on
    A pleasant noise till noon,
    A noise like of a hidden brook
    In the leafy month of June,
    That to the sleeping woods all night
    Singeth a quiet tune.

    Listen, O listen, thou Wedding-guest!
    “Marinere! thou hast thy will:
    “For that, which comes out of thine eye, doth make
    “My body and soul to be still.”

    Never sadder tale was told
    To a man of woman born:
    Sadder and wiser thou wedding-guest!
    Thou’lt rise to morrow morn.

    Never sadder tale was heard
    By a man of woman born:
    The Marineres all return’d to work
    As silent as beforne.

    The Marineres all ’gan pull the ropes,
    But look at me they n’old:
    Thought I, I am as thin as air –
    They cannot me behold.

    Till noon we silently sail’d on
    Yet never a breeze did breathe:
    Slowly and smoothly went the ship
    Mov’d onward from beneath.

    Under the keel nine fathom deep
    From the land of mist and snow
    The spirit slid: and it was He
    That made the Ship to go.
    The sails at noon left off their tune
    And the Ship stood still also.

    The sun right up above the mast
    Had fix’d her to the ocean:
    But in a minute she ’gan stir
    With a short uneasy motion –
    Backwards and forwards half her length
    With a short uneasy motion.

    Then, like a pawing horse let go,
    She made a sudden bound:
    It flung the blood into my head,
    And I fell into a swound.

    How long in that same fit I lay,
    I have not to declare;
    But ere my living life return’d,
    I heard and in my soul discern’d
    Two voices in the air,

    “Is it he? quoth one, “Is this the man?
    “By him who died on cross,
    “With his cruel bow he lay’d full low
    “The harmless Albatross.

    “The spirit who ’bideth by himself
    “In the land of mist and snow,
    “He lov’d the bird that lov’d the man
    “Who shot him with his bow.

    The other was a softer voice,
    As soft as honey-dew:
    Quoth he the man hath penance done,
    And penance more will do.


                    VI

              First Voice

    “But tell me, tell me! speak again,
    “Thy soft response renewing –
    “What makes that ship drive on so fast?
    “What is the Ocean doing?

              Second Voice

    “Still as a Slave before his Lord,
    “The Ocean hath no blast:
    “His great bright eye most silently
    “Up to the moon is cast –

    “If he may know which way to go,
    “For she guides him smooth or grim.
    “See, brother, see! how graciously
    “She looketh down on him.

              First Voice

    “But why drives on that ship so fast
    “Withouten wave or wind?

              Second Voice

    “The air is cut away before,
    “And closes from behind.

    “Fly, brother, fly! more high, more high,
    “Or we shall be belated:
    “For slow and slow that ship will go,
    “When the Marinere’s trance is abated.”

    I woke, and we were sailing on
    As in a gentle weather:
    ’Twas night, calm night, the moon was high:
    The dead men stood together.

    All stood together on the deck,
    For a charnel-dungeon fitter:
    All fix’d on me their stony eyes
    That in the moon did glitter.

    The pang, the curse, with which they died,
    Had never pass’d away:
    I could not draw my een from theirs
    Ne turn them up to pray.

    And in its time the spell was snapt,
    And I could move my een:
    I look’d far-forth, but little saw
    Of what might else be seen.

    Like one, that on a lonely road
    Doth walk in fear and dread,
    And having once turn’d round, walks on
    And turns no more his head:
    Because he knows, a frightful fiend
    Doth close behind him tread.

    But soon there breath’d a wind on me,
    Ne sound ne motion made:
    Its path was not upon the sea
    In ripple or in shade.

    It rais’d my hair, it fann’d my cheek,
    Like a meadow-gale of spring –
    It mingled strangely with my fears,
    Yet it felt like a welcoming.

    Swiftly, swiftly flew the ship,
    Yet she sail’d softly too:
    Sweetly, sweetly blew the breeze –
    On me alone it blew.

    O dream of joy! is this indeed
    The light-house top I see?
    Is this the Hill? Is this the Kirk?
    Is this mine own countree?

    We drifted o’er the Harbour-bar,
    And I with sobs did pray –
    “O let me be awake, my God!
    “Or let me sleep alway!”

    The harbour-bay was clear as glass,
    So smoothly it was strewn!
    And on the bay the moon light lay,
    And the shadow of the moon.

    The moonlight bay was white all o’er,
    Till rising from the same,
    Full many shapes, that shadows were,
    Like as of torches came.

    A little distance from the prow
    Those dark-red shadows were;
    But soon I saw that my own flesh
    Was red as in a glare.

    I turn’d my head in fear and dread,
    And by the holy rood,
    The bodies had advanc’d, and now
    Before the mast they stood.

    They lifted up their stiff right arms,
    They held them strait and tight;
    And each right-arm burnt like a torch,
    A torch that's borne upright.
    Their stony eye-balls glitter’d on
    In the red and smoky light.

    I pray’d and turn’d my head away
    Forth looking as before.
    There was no breeze upon the bay,
    No wave against the shore.

    The rock shone bright, the kirk no less
    That stands above the rock:
    The moonlight steep’d in silentness
    The steady weathercock.

    And the bay was white with silent light,
    Till rising from the same
    Full many shapes, that shadows were,
    In crimson colours came.

    A little distance from the prow
    Those crimson shadows were:
    I turn’d my eyes upon the deck –
    O Christ! what saw I there?

    Each corse lay flat, lifeless and flat;
    And by the Holy rood
    A man all light, a seraph-man,
    On every corse there stood.

    This seraph-band, each wav’d his hand:
    It was a heavenly sight:
    They stood as signals to the land,
    Each one a lovely light:

    This seraph-band, each wav’d his hand,
    No voice did they impart –
    No voice; but O! the silence sank,
    Like music on my heart.

    Eftsones I heard the dash of oars,
    I heard the pilot’s cheer:
    My head was turn’d perforce away
    And I saw a boat appear.

    Then vanish’d all the lovely lights;
    The bodies rose anew:
    With silent pace, each to his place,
    Came back the ghastly crew.
    The wind, that shade nor motion made,
    On me alone it blew.

    The pilot, and the pilot’s boy
    I heard them coming fast:
    Dear Lord in Heaven! it was a joy,
    The dead men could not blast.

    I saw a third – I heard his voice:
    It is the Hermit good!
    He singeth loud his godly hymns
    That he makes in the wood.
    He’ll shrieve my soul, he’ll wash away
    The Albatross’s blood.


              VII

    This Hermit good lives in that wood
    Which slopes down to the Sea.
    How loudly his sweet voice he rears!
    He loves to talk with Marineres
    That come from a far Contree.

    He kneels at morn and noon and eve –
    He hath a cushion plump:
    It is the moss, that wholly hides
    The rotted old Oak-stump.

    The Skiff-boat ne’rd: I heard them talk,
    “Why, this is strange, I trow!
    “Where are those lights so many and fair
    “That signal made but now?

    “Strange, by my faith! the Hermit said –
    “And they answer’d not our cheer.
    “The planks look warp’d, and see those sails
    “How thin they are and sere !
    “I never saw aught like to them
    “Unless perchance it were

    “The skeletons of leaves that lag
    “My forest brook along:
    “When the Ivy-tod is heavy with snow,
    “And the Owlet whoops to the wolf below
    “That eats the she-wolf’s young.

    “Dear Lord! it has a fiendish look –
    (The Pilot made reply)
    “I am a-fear’d. – “Push on, push on!
    “Said the Hermit cheerily.

    The Boat came closer to the Ship,
    But I ne spake ne stirr’d!
    The Boat came close beneath the Ship,
    And strait a sound was heard!

    Under the water it rumbled on,
    Still louder and more dread:
    It reach’d the Ship, it split the bay;
    The Ship went down like lead.

    Stunn’d by that loud and dreadful sound,
    Which sky and ocean smote:
    Like one that hath been seven days drown’d
    My body lay afloat:
    But, swift as dreams, myself I found
    Within the Pilot’s boat.

    Upon the whirl, where sank the Ship,
    The boat spun round and round:
    And all was still, save that the hill
    Was telling of the sound.

    I mov’d my lips: the Pilot shriek’d
    And fell down in a fit.
    The Holy Hermit rais’d his eyes
    And pray’d where he did sit.

    I took the oars: the Pilot’s boy,
    Who now doth crazy go,
    Laugh’d loud and long, and all the while
    His eyes went to and fro,
    “Ha! ha!” quoth he – “full plain I see,
    “The devil knows how to row.”

    And now all in mine own Countree
    I stood on the firm land!
    The Hermit stepp’d forth from the boat,
    And scarcely he could stand.

    “O shrieve me, shrieve me, holy Man!
    The Hermit cross’d his brow –
    “Say quick,” quoth he, “I bid thee say
    “What manner man art thou?

    Forthwith this frame of mine was wrench’d
    With a woeful agony,
    Which forc’d me to begin my tale
    And then it left me free.

    Since then at an uncertain hour,
    Now oftimes and now fewer,
    That anguish comes and makes me tell
    My ghastly aventure.

    I pass, like night, from land to land;
    I have strange power of speech;
    The moment that his face I see
    I know the man that must hear me;
    To him my tale I teach.

    What loud uproar bursts from that door!
    The Wedding-guests are there;
    But in the Garden-bower the Bride
    And Bride-maids singing are:
    And hark the little Vesper-bell
    Which biddeth me to prayer.

    O Wedding-guest! this soul hath been
    Alone on a wide wide sea:
    So lonely ’twas, that God himself
    Scarce seemed there to be.

    O sweeter than the Marriage-feast,
    ’Tis sweeter far to me
    To walk together to the Kirk
    With a goodly company.

    To walk together to the Kirk
    And all together pray,
    While each to his great father bends,
    Old men, and babes, and loving friends,
    And Youths, and Maidens gay.

    Farewell, farewell! but this I tell
    To thee, thou wedding-guest!
    He prayeth well who loveth well
    Both man and bird and beast.

    He prayeth best who loveth best,
    All things both great and small:
    For the dear God, who loveth us,
    He made and loveth all.

    The Marinere, whose eye is bright,
    Whose beard with age is hoar,
    Is gone; and now the wedding-guest
    Turn’d from the bridegroom’s door.

    He went, like one that hath been stunn’d
    And is of sense forlorn:
    A sadder and a wiser man
    He rose the morrow morn.


    1:52 am
    БАЛЛАДА О СТАРОМ МОРЯКЕ
       
                                                              перевод
                                                              ИГОРЯ МЕЛАМЕДА
                                           в семи частях

                                  Краткое содержание

    О том, как корабль, пересекший Экватор, был заброшен штормами в холодную страну близ Южного полюса, как оттуда он уплыл в тропические широты Великого Тихого океана, о странных событиях, там произошедших, и о том, как Старый Моряк возвратился в свое отечество.

                    I

    Седой Моряк, остановил
    Он юношу в дверях.
    «Старик, чего тебе? Твой взор
    Горит, вселяя страх!

    Все гости в сборе, ждет меня
    Жених: ему я брат.
    И сей порой там пир горой,
    Ты слышишь, как шумят!»

    «И был корабль…» – сказал старик,
    Держал всё гостя он.
    «Ну что ж, Моряк, пойдем со мной,
    Коль твой рассказ смешон».

    «И был корабль…» – тот молвил вновь,
    Но тут рванулся гость:
    «Прочь, седовласый плут, не то
    Мою узнаешь трость!»

    Но старика горящий взгляд
    Вернее цепких рук.
    И как трехлетнее дитя,
    Стал гость послушен вдруг.

    Безвольно он на камень сел
    У двери, а Моряк,
    Сверкнув очами на него,
    Рассказ свой начал так:

    «Толпа ревет, корабль плывет,
    И нет счастливей нас.
    И холм, и церковь, и маяк
    Скрываются из глаз.

    Вот солнце слева поднялось,
    И океан в огне.
    И вновь на дно идет оно
    По правой стороне.

    Оно все выше с каждым днем
    Над мачтою встает…»
    У гостя вновь вскипает кровь:
    Вблизи поёт фагот.

    Невеста чинно входит в зал,
    Чаруя каждый взор.
    Она как роза хороша,
    Ей кланяется хор.

    И снова гость смиряет злость:
    Не вырваться никак.
    Сверкнув очами на него,
    Моряк продолжил так:

    «О незнакомец! Вихрь и шторм
    Пришли на горе нам.
    И долго шквал корабль наш гнал,
    Как щепку, по волнам.

    Туман, и снег, и холода
    На горе нам идут.
    Громадный лед встает из вод,
    Блестя, как изумруд.

    Здесь солнца нет. Зловещий свет
    Горит сквозь лед и снег.
    Жить не могли б средь этих глыб
    Ни зверь, ни человек.

    Здесь всюду лед, здесь лед везде,
    Здесь всё вокруг во льду,
    И он трещит, и он гремит,
    Грохочет, как в аду.

    Благой Творец! К нам наконец
    Прибился Альбатрос.
    И, как с родным, приветлив с ним
    Был каждый наш матрос.

    Пока из рук кормился он,
    Над палубой кружа,
    Спасались мы от снежной тьмы,
    Проклятый лед круша.

    Попутный ветер нас нашел,
    Нас южный ветер нес.
    И пищу брать, иль поиграть
    Слетал к нам Альбатрос.

    Он в час ночной во мгле сырой
    На мачте спал у нас.
    Едва видна, над ним луна
    Всходила девять раз».

    «Что смотришь так, седой Моряк?
    Спаси тебя Христос
    От силы злой!» – «Моей стрелой
    Убит был Альбатрос».


                    II

    «Вот солнце справа поднялось,
    И океан в огне.
    Теперь на дно идет оно
    По левой стороне.

    Попутный ветер мчит корабль
    По ласковым волнам.
    Никто играть иль пищу брать
    Не прилетает к нам.

    По мненью всех был смертный грех,
    Был адский грех свершен:
    Тот Альбатрос нам бриз принес,
    И мной застрелен он.

    Но солнца луч возник из туч,
    И я оправдан был:
    Тот Альбатрос туман принес,
    И я его убил.
    Он вестник бед, и горя нет,
    Что я его убил.

    И ветер пел, и вал кипел,
    И шел корабль вперед.
    И первым он нарушил сон
    Безмолвных этих вод.

    Тут бриз пропал, и парус пал,
    И каждый мореход
    Вдруг стал кричать, чтоб лишь взорвать
    Молчанье этих вод.

    Жара стоит, у солнца вид
    Кровавого пятна.
    Над мачтой замерло оно –
    Не больше, чем луна.

    Немое море и корабль
    Недвижны в духоте,
    Как будто кто-то написал
    Их кистью на холсте.

    Кругом вода, одна вода,
    Но сухо на борту.
    Кругом вода, одна вода –
    Ни капли нет во рту.

    Мой Бог, как пусто в глубине! –
    Там только гниль и слизь.
    И твари скользкие наверх
    Оттуда поднялись.

    Во тьме ночной огонь дурной
    То здесь, то там горел,
    Как в лампах ведьм, – и океан
    Был зелен, синь и бел.

    И нам во снах явился дух,
    Погнавший нас сюда,
    Тот дух, что плыл за нами вслед
    Из края мглы и льда.

    У каждого из нас язык
    Как бы сожжен дотла,
    И все мы немы, словно рты
    Забила нам зола.

    Меня винят и стар и млад,
    Их каждый взгляд и жест.
    И мне на шею Альбатрос
    Повешен был, как крест.


                    III

    Я что-то в небе увидал,
    Какое-то пятно.
    И походило на туман,
    И двигалось оно.
    И мне казалось, что вдали
    Белеет полотно.

    Виденье близилось, оно
    Скользило над водой,
    Ныряло, делало круги,
    Как резвый дух морской.

    Смолк плач, смолк смех – давно у всех
    Пропали голоса.
    Я впился в руку черным ртом
    И выпил крови, и с трудом
    Им крикнул: «Паруса!»

    Хоть крик был тих, во взорах их
    Зажег он к жизни страсть.
    И всем им стало вдруг легко,
    И все вздохнули глубоко,
    Как бы напившись всласть.

    Но я всмотрелся, страха полн,
    В корабль чудесный тот:
    Он шел без ветра и без волн
    И не касался вод.

    Кончался день, и запад весь
    Охвачен был огнем,
    Ложилось солнце в океан
    И отражалось в нем,
    И призрак тот меж солнцем плыл
    И нашим кораблем.

    Решеткой забран солнца лик,
    Как будто бы оно
    (Помилуй, Дева, нас!) глядит
    В тюремное окно.

    Он близко! (ужасался я
    И продолжал следить) –
    Не паруса ль блестят в лучах,
    Как паутины нить?

    Не ребра ли его сейчас
    Нам застят солнца свет?
    И кто там скалится на нас? –
    Старуха и скелет!

    Скелет сей был черней могил
    И ада самого.
    И лишь местами, словно ржой,
    Покрылась бурою корой
    Сырая кость его.

    У той, что с ним, бесстыдный взгляд,
    Кроваво-красный рот,
    А кожа савана белей –
    То Смерть, и воздух рядом с ней
    Холодный, точно лед.

    Они играют в кости там,
    Злорадства не тая.
    И Смерть свистит, и Смерть кричит:
    «Я выиграла! Я!»

    Тут вихрь на миг качнул их бриг,
    В скелет ударил он,
    Да так, что в дырах глаз и рта
    Раздался свист и стон.

    И тотчас призрачный корабль
    Уплыл бесшумно прочь.
    И меж рогов луны зажглась
    Одна звезда, как яркий глаз,
    И наступила ночь.

    У всех на лицах страх и боль
    Читал я при луне.
    И каждый взор следил за мной,
    И слал проклятье мне.

    Их было двести человек,
    И каждый мертвым пал –
    Без всяких мук, как будто вдруг
    Сраженный наповал.

    И души их неслись во мрак
    Иль в райские края,
    И рассекали воздух так,
    Как та стрела моя.


                    IV

    «Меня пугаешь ты, Моряк!
    Худа твоя рука,
    Как лунь ты сед, у кожи цвет
    Намокшего песка.

    Ты тощ, как жердь, костляв, как смерть,
    И взгляд ужасен твой».
    – Не бойся, гость, я уцелел
    Проклятой ночью той.

    Совсем один, один я был
    На целый океан,
    И Царь Небесный не целил
    Моих душевных ран.

    Лежат красавцы-моряки:
    О, сколько, сколько их!
    А слизни мерзкие живут,
    И я среди живых.

    Я глянул на море, но гниль
    Я видеть не хотел.
    Взглянул на палубу, но там
    Лишь груда мертвых тел.

    Взглянул на небо, но молясь,
    Был холоден и сух,
    Как будто бы в меня вошел
    Какой-то злобный дух.

    Я веки тяжкие смежил
    От боли, но, увы,
    И океан, и небеса
    Давили на мои глаза, –
    И все вокруг мертвы!

    Их лица хладный пот покрыл,
    И каждый, как живой,
    На мне, на мне остановил
    Взор беспощадный свой.

    Кто проклят сиротой, тот стал
    Добычею чертей.
    Но знай: проклятье мертвецов
    Во много раз страшней,
    Когда ты смотришь в их глаза
    Семь дней и семь ночей.

    Бесплотным призраком взошла
    Над тишиной воды
    Луна и за собой вела
    Одну иль две звезды.

    И жаркий океан белел
    Как снег в лучах луны,
    Но там, где тень корабль бросал,
    Был цвет воды зловеще ал
    До самой глубины.

    Вдали от тени корабля,
    В сиянье белом я
    Увидел дивных змей морских:
    Они всплывали, и у них
    Светилась чешуя.

    В сиянье лунном их наряд
    Заметен был везде:
    Зеленый, черный, голубой,
    И след тянулся золотой
    За ними по воде.

    Мой Бог, какое счастье быть
    Творением Твоим!
    Я неожиданно послал
    Благословенье им!
    От всей души моей послал
    Благословенье им.

    И помолился, и спустя
    Мгновение одно
    С меня сорвался Альбатрос
    И камнем пал на дно.


                    V

    О милый легкокрылый сон,
    Отрада всех сердец!
    Мне с неба Пресвятая Мать
    Желанный сон, как благодать,
    Прислала наконец.

    Мне снилось, как в пустой наш бак
    Текла воды струя.
    И пил во сне я, и под шум
    Дождя проснулся я.

    Был влажен черный мой язык
    И холодна гортань.
    А дождь шумел, и плоть моя
    Пила его сквозь ткань.

    Ни рук не чувствуя, ни ног,
    Я легок был, как пух.
    Быть может, умер я во сне
    И ныне – райский дух?

    Вдруг до меня издалека
    Донесся ветра гул.
    И ветер тот уже слегка
    Наш парус шевельнул.

    И мириадами огней
    Взорвался небосклон:
    Летел волшебный фейерверк
    Вперед, назад, и вниз, и вверх,
    И звезд касался он.

    Стал дальний ветер так могуч,
    Что парус ожил вмиг,
    И дождь хлестал из черных туч,
    Затмивших лунный лик.

    И пелена разодралась,
    Скрывавшая луну,
    И, как поток с отвесных круч,
    Упала молния из туч
    В кипящую волну.

    И с воем вихрь настиг корабль,
    Но тотчас и заглох.
    Ударил гром, и мертвецов
    Раздался тяжкий вздох.

    Они вздыхают и встают,
    Молчание храня.
    Как это странно! Иль кошмар
    Преследует меня?

    И кормчий вновь повел корабль,
    Хоть мертвый штиль кругом,
    И каждый занят был своим
    Обыденным трудом,
    Безжизнен, точно автомат,
    И страшен, как фантом.

    Стоял племянник мой, плечом
    Прижавшийся ко мне.
    И мы тянули с ним канат
    В ужасной тишине.
    Но голос мой звучал бы там
    Ужаснее вдвойне.

    И все с рассветом собрались
    У мачты в тесный круг,
    И упоительную песнь
    Они запели вдруг.

    И каждый звук порхал вокруг,
    И улетал в зенит,
    И одиноко падал вниз
    Иль был с другими слит.

    То будто жаворонка трель
    Я слышал, а порой
    Всех птиц поющих голоса,
    Что наполняют небеса
    Меж сушей и водой.

    Мне чудился оркестра гром
    И дудочки напев,
    Хор ангелов, какому рай
    Внимает онемев.

    И стихло всё. Осталось лишь
    Гуденье парусов:
    Так летним днем шумит ручей
    В тиши густых лесов
    И усыпляет их, журча
    Среди ночных часов.

    О, слушай, слушай, юный гость!
    «Моряк, покорен я:
    Под взором замерли твоим
    Душа и плоть моя».

    Ничья история еще
    Так не была грустна.
    Печальней завтра и мудрей
    Ты встанешь ото сна.

    Никто из смертных не слыхал
    Истории грустней…
    И вновь матросы занялись
    Работою своей.

    Тянуть канаты принялись,
    Молчание храня,
    И, словно я прозрачен был,
    Глядели сквозь меня.

    И до полудня шел корабль,
    Хоть штиль стоял кругом.
    Он ровно плыл, как будто был
    Самой водой ведом.

    И плыл под ним из царства зим,
    Где вечный мрак и лед,
    Суровый дух и гнал корабль
    По глади мертвых вод.
    Но в полдень стихли паруса,
    И наш прервался ход.

    Под жгучим солнцем встали мы
    В безмолвии морском.
    Но тут нас бросило вперед
    Отчаянным рывком,
    И вновь отбросило назад
    Отчаянным рывком.

    И наш корабль подпрыгнул вдруг,
    Как конь, чей норов дик,
    И я на палубу упал,
    И чувств лишился вмиг.

    Не знаю, долго ль я лежал,
    Как будто неживой.
    Не выходя из забытья,
    Два голоса услышал я,
    Паривших надо мной.

    «Не тот ли это человек, –
    Послышался вопрос, –
    Чьей волей злой и чьей стрелой
    Повержен Альбатрос?

    Он тяжкий грех свершил: его
    Любила птица та,
    А к ней пылал любовью дух,
    Владыка мглы и льда».

    И голос сладкий, как нектар,
    Послышался в ответ:
    «Он должен кару понести,
    Чтобы увидеть свет».


                    VI

              Первый голос

    «О, что-нибудь еще скажи,
    Пока Моряк наш спит.
    Что движет быстрым кораблем?
    Каков у моря вид?»

              Второй голос

    «Оно, как раб перед царем,
    В недвижности немой.
    Громадный глаз его сейчас
    Заворожен луной.

    Луне оно подчинено
    И в штиль, и в ураган.
    Смотри же, брат, как мягок взгляд
    Луны на океан».

               Первый голос

    «Но как без ветра кораблю
    Возможно так идти?»

              Второй голос

    «Раздвинут воздух перед ним
    И сомкнут позади.

    Уж близко ночь, летим же прочь,
    Чтоб не застиг нас мрак.
    Корабль вот-вот замедлит ход,
    Придет в себя Моряк».

    Я встал. Шел тихо под луной
    Корабль уставший наш.
    И вновь возник передо мной
    Ужасный экипаж.

    И вновь на палубе они
    Столпились, и на мне
    Остановился каждый взор,
    Блестевший при луне.

    Все то ж проклятие навек
    В глазах застыло их:
    Ни отвернуться я не мог,
    Ни помянуть святых.

    И в этот миг, как злой кошмар,
    Исчезло колдовство.
    Я стал глядеть вперед, почти
    Не видя ничего.

    Так тот, кто темною тропой,
    Дрожа, пустился в путь,
    Идет и голову назад
    Не смеет повернуть,
    И оставляет за спиной
    Таинственную жуть.

    Тут ветер на меня подул
    Неслышною струей.
    Он веял и не возмущал
    Поверхности морской.

    Как дуновение весны,
    Как луговой зефир,
    Ласкал он щеки и глаза,
    Вселяя в душу мир.

    И все быстрее плыл корабль,
    Но тихо, как во сне.
    И все нежнее ветер дул,
    И льнул он лишь ко мне.

    Иль это вправду сон? И я
    Опять в родном краю?
    И холм, и церковь, и маяк
    С волненьем узнаю.

    Мы входим в гавань, и в слезах
    Я стал молить Творца:
    «Дай мне проснуться, или пусть
    Не будет сну конца!»

    Залива гладкая вода
    Прозрачнее стекла,
    И в ней луна отражена,
    Огромна и светла.

    Залив сиял, пока над ним
    Не вырос рой теней,
    Как будто это вился дым
    От факельных огней.

    И рой пурпуровых теней
    Над кораблем витал.
    Я глянул на руки свои:
    Их цвет был странно ал.

    Все та же жуть сдавила грудь,
    Я поглядел назад:
    О Боже правый! Мертвецы
    Пред мачтою стоят!

    И руки подняты у всех,
    Прямые, как мечи.
    И полыхают руки те,
    Как факелы в ночи.
    И отражают их глаза
    Пурпурные лучи.

    Молясь, отворотясь от них,
    Я стал глядеть вперед:
    В заливе ветра нет, и тих
    Простор прибрежных вод.

    Вот холм сверкает золотой,
    На нем светлеет храм,
    Недвижен флюгер под луной,
    И так спокойно там!

    И, молчалив, сиял залив,
    Пока, за строем строй,
    Не вырос в воздухе над ним
    Теней пурпурных рой.

    Они над самым кораблем
    Парили в вышине.
    Мой взор на палубу упал:
    О, что открылось мне! –

    Лежали трупы, но клянусь
    Распятием святым:
    Стоял над каждым мертвецом
    Лучистый серафим.

    И звал меня, рукой маня,
    Лететь за ним вослед
    В страну немеркнущего дня,
    Откуда нес нам свет.

    И звал меня, рукой маня,
    И этот зов немой,
    Клянусь, был слаще для меня
    Всей музыки земной.

    И вскоре плеск весла и крик
    Гребца услышал я.
    Невольно обратясь назад,
    Смотрю: плывет ладья.

    Но чудотворный свет погас,
    И трупы при луне
    Опять стоят и за канат
    Берутся, как во сне.
    Не мог их риз коснуться бриз,
    И льнул он лишь ко мне.

    С гребцом в той лодке мальчик плыл –
    О всеблагой Творец! –
    Я так им рад был, что забыл
    О мертвых наконец.

    Отшельник третьим был в челне.
    Я слышал, как в тиши
    Он громко гимны пел, что сам
    Слагал в лесной глуши. –
    Кровь Альбатроса смоет он
    С измученной души.


                    VII

    Отшельник тот у самых вод
    Живет в глуши лесной.
    И песнь его слышна кругом,
    И с чужеземным моряком
    Толкует он порой.

    В молениях анахорет
    Проводит целый день.
    Ему подушку заменил
    Обросший мохом пень.

    Челн приближался. «Странно как! –
    Гребца раздался глас –
    Где ж этот дивный райский свет,
    Сиявший нам сейчас?»

    Святой сказал: «Никто на наш
    Не отвечает зов.
    Гнила обшивка корабля,
    А ткань у парусов
    Как истончилась, погляди!
    Так посреди лесов

    Сухие листья тлеют – их
    Уносит прочь ручей,
    Когда ложится снег окрест
    И свой приплод волчица ест
    Под злобный крик сычей».

    «Мне страшно! – отвечал гребец –
    То был бесовский свет!»
    «Не бойся и веди ладью!» –
    Велел анахорет.

    Челн приближался. Я застыл,
    Рукой не шевеля,
    И вслушивался в грозный гул
    Под килем корабля.

    И грянул гром, подняв со дна
    Гигантскую волну,
    И миг спустя ушел корабль
    Свинцом во глубину.

    Дрожали небо и залив,
    И я был страха полн,
    Когда, подобно трупу всплыв,
    Отдался воле волн,
    Но чудом вновь остался жив:
    Попал в тот самый челн.

    Он там кружился, где корабль
    Сразил подводный гром.
    Настала тишь, и эхо лишь
    Носилось над холмом.

    Гребец упал без чувств, едва
    Я приоткрыл глаза.
    Святой молился и глядел
    С тревогой в небеса.

    Я сел грести, но тут дитя,
    Видать, с ума сошло:
    Хохочет громко, на меня
    Посматривает зло,
    «Ха! Ха! – кричит, – веселый вид!
    Бес взялся за весло!»

    Но вот уж берег мой родной,
    И я на твердь ступил!
    Святой с трудом покинул челн
    И был совсем без сил.

    «Послушай исповедь, отец!» –
    Крестясь, анахорет
    Спросил меня: «Ты кто такой?
    Немедля дай ответ!»

    И повесть горькую мою
    Услышал тотчас он,
    И от мучительной тоски
    Я был освобожден.

    Но часто с той поры меня
    Тоска гнетет опять
    И заставляет эту быль
    Все время повторять.

    И я, как ночь, из края в край
    Хожу и каждый раз
    Распознаю в толпе людской
    Того, кто должен слушать мой
    Трагический рассказ.

    За дверью той все пир горой,
    И нет гостям числа.
    В саду поет девичий хор,
    Невеста так мила!
    Но слышишь звон? Меня во храм
    Зовут колокола.

    О гость! Я так был одинок
    В безжизненных морях,
    Как не был даже сам Господь
    В заоблачных мирах.

    О юный гость! Я отдал дань
    Забавам и пирам.
    Но слаще с добрыми людьми
    Идти молиться в храм.

    Идти во храм, как повелел
    Небесный наш Отец,
    Где благодать приобретя,
    Совместно молятся дитя,
    И старец, и юнец.

    Прощай теперь, но верь, но верь,
    Лишь тот блажен вовек,
    Кому родной и всякий зверь,
    И всякий человек.

    Блажен, кто молится за всех,
    За всю живую плоть,
    Что сотворил и возлюбил
    Великий наш Господь».

    Моряк с безумным блеском глаз
    И белой бородой
    Исчез, а гость побрел к себе,
    И был он сам не свой.

    Ушел от свадебных дверей
    Смущен, ошеломлен,
    Но и печальней, и мудрей
    Проснулся утром он.

About LiveJournal.com

Advertisement